Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

– И чем дело-то кончилось? – У Катарины уже глаза слипались.

– Фабриканты своего добились, у них власти больше. Кто не вышел на работу – сиди без жалования, тогда семья дома кладет зубы на полку. Так-то вот.

– Так-то вот, – пробормотала Катарина и вскоре уснула.

Френи нашла на тумбочке у Катарины пару сморщенных яблок и не удержалась, съела. Как волнительно: это же ее первое собрание! А Бруно, мастер на хлопчатобумажной фабрике, сказал, что это только начало. Отныне рабочие в Цюрихе будут собираться и отстаивать свои права. Кто-то предложил создать профсоюз, как это сделали шахтеры в Англии. Для этого в Швейцарии еще слишком рано, сказал Бруно, но когда-нибудь настанет день. Как вдохновенно! Ради этого стоило встать утром и пойти на фабрику, вынести шум и пыль и в конце месяца получить конверт с мизерным жалованием, которого едва хватало, чтобы расплатиться с пекарем и мясником, а полмесяца жить в долг. Откладывали последний грош, а в итоге все равно ни на что не хватало. Не на что купить куска ткани на новое платье, юбку, блузку или фартук. Боже, как она ненавидела ходить с заплатками на локтях и в латаной юбке. А пальцы! Израненные и разбитые от работы! А руки какие грубые! Бруно был статный человек с густыми черными волосами и бородой, тяжело натруженными руками, и выглядел он старше своих лет. Как и все на фабрике. Как же повезло Катарине с ее Рудольфом. А у Бруно уже была невеста? На фабрике всякое болтали, но никто точно не знал. А говорить он умел, это да! Он объявил о следующем собрании, через две недели. Конечно, Френи придет! До чего ж захватывающе! Наверное, предстоящая свадьба – это еще более волнительно, но у Френи – не свадьба, у Френи – собрания!

Френи задремала подле подруги и наконец совсем уснула.

Рудольф

Должно быть, виноват ветер с гор. Уже проснувшись, Рудольф почувствовал это легкое давление в висках, хорошо знакомое. И так уставший и разбитый, а теперь еще и головная боль. Надо же, стал зависеть от погоды. Разве в детстве или юности он страдал от горного ветра? А теперь вот пожалуйста – погода меняется, и уже голова болит. Как у старика, ей-богу. Вот и мать уже приготовила ему заранее к завтраку чай из мелиссы. Ладно, началась неделя, и слава богу. Рудольф поднялся с кровати. С тех пор как Роли выделили отдельную комнатку – каморку, конечно, но с приличной кроватью, комодом и стулом, – Рудольф снова жил в своей комнате один.

Еще до обеда, утром, распахнулась дверь в пекарню. Аннарёзли вкатилась внутрь, спотыкаясь и тяжело переводя дух. Совершенно запыхалась!

Отец кулинарным шнуром разрезал торт на несколько слоев.

– Что с тобой? За тобой черти гонятся, что ли?

– Нет, не черти, – задыхалась Аннарёзли, – к вам посыльный из магистрата в полном облачении.

– Ко мне? – переспросил Рудольф.

– Он желает видеть кондитера Давида Шпрюнгли, – выпалила Аннарёзли.

– Меня? – Отец снял фартук, провел по волосам, поглядел на сына, тот лишь плечами пожал: ничего, мол, не знаю, понятия не имею, о чем речь.

А между тем этого ждали уже недели две. Все никак фельдфебель не мог до них дойти, все ему что-то мешало, и вот – наконец!

Аннарёзли пошла первой, отец и сын Шпрюнгли – за ней. Мать уже была в магазине и вытирала руки передником. Фельдфебель был в черной треуголке и в белой накидке с круглым значком, такие носят чиновники на торжественных церемониях в магистрате. В правой руке он держал свиток.

– Чему обязан такой честью? – осведомился отец и старомодно раскланялся.

– Вы ли Давид Шпрюнгли, владелец этого дома и кондитерской?

– Точно так, – торжественно отвечал Давид, – вместе с моим сыном Рудольфом.

Фельдфебель протянул Давиду свернутый документ. Давид взглянул на сына и на жену. Оба ему ободряюще кивнули. У матери в глазах блестели слезы, она опиралась о комод, где хранились леденцы и карамель.

Давид поискал в карманах штанов очки для чтения, но не нашел. Держа бумагу на расстоянии вытянутой руки, он, запинаясь, прочел: «Сегодня, июня 25-го, года от Рождества Христова 1838-го, Давид Шпрюнгли, подмастерье кондитера, родившийся в Андельфингене 20 октября 1776 года, проживающий по адресу Маркт-гассе, 5, и сам кондитер, наделяется гражданством города Цюриха».

Давид потер глаза и обвел взглядом всех собравшихся.

– И не говори, отец, что ты этого не заказывал! Поздравляю! – Рудольф пожимал отцу руку.

– Раз это был не я, стало быть, кто-то из вас. – Отец откашлялся.

Аннарёзли принесла поднос с рюмками и налила всем восхитительного сливового бренди для особых случаев. Ули и Якоб пришли из пекарни, Кристоф подтолкнул Роли.

– Ты на сливовую-то не налегай, просто губы намочи, – шепнул Кристоф ученику, – в два счета окажешься под столом.

– Да и бог с ним, хоть бы и под столом! – воскликнул Ули. – У нас определенно будет выходной, хозяин получил гражданство. Это нужно отпраздновать.

– Плохо ты меня знаешь, Ули, столько лет со мной трудишься, – отозвался Давид, опомнившись от сюрприза, – единственная причина для выходного дня в неделю – Господь Бог, его день воскресный, он важнее работы. И этот день, если я правильно помню, был вчера.

– Давайте же выпьем! – провозгласил Рудольф. – У господина фельдфебеля сегодня, наверное, есть другие дела. Сколько ты уже живешь в Цюрихе, отец?

– Лет сорок, должно быть, сорок один, точнее. Приехал сюда молодым, двадцати одного году. А теперь у меня за плечами почти вся трудовая жизнь.

– Но все ж не зря! Стоило того! – объявил Рудольф. – Всего два года назад ты открыл свое дело, а вот ты уже и гражданин города Цюриха. За это надо выпить! Ура!

– Ваше здоровье! – Фельдфебель махом осушил бокал.

– Виват! – провозгласили Ули и помощники.

Когда фельдфебель вышел из магазина, а Аннарёзли собрала рюмки, подмастерье снова спросил: как насчет выходного?

Давид явно боролся с собой:

– Ежели вы все пойдете по домам, вся работа ляжет на меня и Рудольфа. Только этого не хватало. В конце концов, я сегодня главный.

Разочарованный ропот. Рудольф слегка толкнул отца в бок, но тот остался непреклонен, как всегда.

– Вы же знаете отца, – попытался пошутить Рудольф, – весь в работе, само честолюбие.

Сын похлопал отца по плечу:

– Но мы наверняка сможем договориться, придем к компромиссу, уж сегодня-то, в твой особенный день, верно?

Сын старался как мог. Отец уперся и не уступал.

– Хотя бы пораньше на пару часов можем сегодня закончить, отец?

– Ну, полно, Давид. –