Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

Шпрюнгли в Маркт-гассе – это солидно и вызывает уважение. А тут – роскошный отель в Цюрихе! Надеюсь, ты не просчитаешься с этим Бауром. А то ведь он может разориться еще до открытия.

Давид как раз намеревался собрать остатки соуса со своей тарелки куском хлеба, когда его сын внезапно вскочил и так неуклюже толкнул стол, что соус брызнул на скатерть. Все, Рудольф закипел, уже не сдержаться. А они-то с матерью так хлопотали, так старались – ведь это такой день, такое событие, праздник же!

– Отец, иногда я тебя совсем не понимаю! – выкрикнул Рудольф, так что мать в испуге выронила вилку. – Всю жизнь мучаешься, оттого что город, в котором ты прожил сорок лет, не принимает тебя в граждане, что тебя не ценят в городском обществе. И вот наконец на´ тебе – и гражданство, и права, и почет! Потому что ты владеешь домом, землей и собственным делом. Так нет же, дорого ему! Восемьсот гульденов ему жалко! Риски, видите ли, слишком велики! – Рудольф едва перевел дух. – Ты не бережлив, отец, ты скуп, вот ровно как в Писании сказано. И к тому же еще и соображаешь туго.

– Рудольф! – взмолилась мать.

Куда там! Ох уж эта молодежь, что за нравы, что за темперамент, как же горячи!

Ну поговорили, ну не сошлись во мнениях – бывает, чего ж так кипятиться-то?

– Может, можно прожить и не рискуя прибыль получить? Только сначала придется упахаться до смерти! – бушевал сын, нависая над отцом.

– Это уже слишком, Рудольф! – предупредила мать. – Не таким тоном!

Поздно! Рудольф был в гневе!

Давид глубоко вздохнул. Праздник полностью провалился. Настроение ни к черту. Что же это сынок-то такой нервный, такой ранимый? Или он в свои двадцать два знал и видел в жизни больше, чем его отец, только потому, что старший Шпрюнгли никогда не бывал у французов и не был закадычным другом этого пришлого Йоханнеса Баура? А четыре десятка лет в ремесле – просто так, наплевать?

– Шварценбах и Йоханнес Баур – они не просто пашут, как каторжные, от зари до зари, – выбросил Рудольф свой последний козырь. – А чего они добились – это мы видим каждый раз на их семейных торжествах и юбилеях их фирм, которые мы организуем и обслуживаем. И отель Баура в центре города, на импозантной площади Ноймаркт со старинными липами, скоро будет трудно не заметить!

Да, да, старая липа, подумал Давид. Как романтично. О лягушках Рудольф, конечно, ничего не сказал.

– Выигрывает только тот, кто дерзает, отец. Это девиз нашего времени и всех смелых людей, которые нынче определяют и экономику, и общество. Надеюсь, ты еще до этого доживешь и увидишь, что я прав. Мы на добром пути, отец. Наше предприятие – это первый краеугольный камень, а гражданство Цюриха – второй.

– Ага. А как у нас с дальновидностью и с планами на будущее? – Давид отодвинул тарелку.

– Мы усердно трудимся, завязываем деловые отношения с другими успешными компаниями, приходится и рисковать, знаешь ли, иначе никак, если хочешь добиться успеха в самом сердце Цюриха.

– Ах, превосходно. Стало быть, это шаг номер три. Спасибо, что сказал. Значит, новые расходы, которых я вовсе не планировал. Я же все за долги наши беспокоюсь, это тебе не до них, это у тебя грандиозные планы.

Давид Шпрюнгли с грустью посмотрел на скатерть. Он не наелся, ему не хватало именно этого последнего кусочка хлеба с соусом, только теперь хлеб валялся на накрахмаленной скатерти посреди коричневой лужицы соуса. Давид неуверенно огляделся по сторонам, встретился взглядом с женой. Кто-то же должен теперь убрать это пятно, прежде чем оно впитается в скатерть, и принести ему новый кусок хлеба. Но Эльсбет не двинулась с места, а сын между тем продолжал.

– С одних сбережений не разбогатеешь, господи боже мой! – выкрикнул он и ушел в свою комнату, грохнув дверью.

Только без слез, Эльсбет, пожалуйста, не теперь. Ну давай, вини во всем одного отца, конечно, все он, старый, плохой отец, неблагодарный. Давид поглядел на жену несколько виноватым взглядом.

– Раскланиваешься с посыльным из магистрата, – проговорила жена, – а собственного сына ни в грош не ставишь, во всем ему противоречишь, он тебе слово, ты ему десять, все назло, все супротив, и так пока он не уйдет, хлопнув дверью. Стыдись, Давид!

Катарина

Весь день окна держали закрытыми, поэтому в доме было теперь душно. Липкий пот, как пленка, покрыл все тело, хотя Катарина ходила только в нижнем белье. Пришлось ощипывать курицу, которую отец принес с рынка накануне. Хорошо хоть птица была уже неживая. Отец клялся, что свежий куриный суп помогает при болезнях, поэтому дочь сидела и щипала перо за пером, а по спине у нее сбегали капельки пота.

Когда суп немного остыл, Катарина налила матери несколько ложек. Села у кровати и стала обмахивать мать газетой, как веером. Мать весь день провела в забытьи, почти не просыпалась, но Катарина решила накормить ее супом с несколькими кусочками размоченного хлеба и напоить чаем. Надо же что-то есть и пить. Бледная и худая, мать лежала в своей постели, вокруг глаз залегли тени, тонкий нос все сильнее выделялся на лице. Волосы потеряли всякий цвет, только уши, казалось, как будто продолжали расти.

Катарина насыпала в куриный суп мелко нарезанной петрушки, на поверхности бульона плавали кусочки жира. Ей удалось влить матери в рот целых три ложки, а потом больная отвернулась и есть отказалась.

Когда вечером отец вернулся домой со смены, Катарина была измотана. Мать спала. Каспар Амманн заставил дочь выйти из дома.

– Просто пойди погуляй, вечер чудный. Теперь моя очередь ухаживать за больной. Давай, давай!

Никакого настроения гулять не было. Сейчас просто лечь бы да проспать до следующего дня. Но отец не давал покоя.

– Загляни к Шпрюнгли, может, у твоего жениха кончился рабочий день, – предложил Каспар.

Да нет, Рудольф теперь где-то на другом берегу озера, повез десерты на юбилей чьей-то фирмы. Вернется под утро, не увидятся они. Вот незадача: выдался свободный вечер, а что с ним делать? А впрочем… Есть идея! Да. Пожалуй, это лучшее, что может предпринять женщина, коротая вечер в одиночку.

Френи

Город с самого утра как будто медленно плавился. Летняя жара разогрела заводской цех. Длинные платья, фартуки, чулки и туфли липли к телу. Ткачихи сидели за своими станками босиком, но прядильщицам приходилось постоянно снимать и снова надевать обувь: им же нужно то и дело продергивать и менять веретена, а вставать с