Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

и обстановку для отеля, набирала и обучала персонал. Уже две недели готовились к празднику открытия. Чтобы все прошло как по маслу: гости съезжаются, заселяются в номера, затем праздничный ужин и, наконец, – танцы под аккомпанемент небольшого оркестра.

– И какой он, этот Баур? Хорошо платит?

– Хорошо, – кивнула Катарина, – все копится для моего приданого, сколько успею – накоплю. Мне еще надо на что-то свадебное платье шить и туфли купить.

– Это розовое платье можно будет перешить: кружева там, фату, что там еще, – вот тебе и подвенечный наряд, – предложила практичная Френи.

– Можно было бы и так, да только Рудольф тоже будет на праздничном ужине и увидит меня. Хотя он будет занят десертами, тортами и украшением столов. Но если он меня увидит, придется что-то придумать с платьем на свадьбу. Я же хочу сюрприз устроить. Да и вообще хочется подвенечное самой сшить, а потом дочке передать. Это мое платье должно быть, а не тетушки Регулы.

– Ишь ты, да у тебя губа не дура. Ты счастливица из сказки, не то что я, девчонка фабричная.

Они дошли в Нидердорф, прошли через Церингерплатц мимо церкви Проповедников.

– Ты и читать умеешь, не то что я. Тебя и этому отец научил, как и плавать?

– Он самый, – подтвердила Катарина, – кто же еще? В народной школе читать книги от начала до конца не учат. Там только Библию. А я наконец «Страдания юного Вертера» этого господина Гёте прочитала целиком. Это роман.

– О чем там?

– О несчастливой любви. Но так хорошо написано, ты знаешь, так захватывает.

– Почитай мне, а? – попросила Френи.

Тут вдруг – то ли кошачий крик, то ли детский. Катарина испуганно обернулась.

– Не пугайся, это всего лишь мой живот, – объяснила Френи, – я ж говорю, голодная как волк.

– Ужас какой! Ты что, не обедала совсем?

– Мало. Ты знаешь… – Френи подхватила Катарину под руку и глубоко вздохнула, будто ей стало дурно, – у нас там один мальчонка на фабрике, ниточник, лет десяти. Так он от слабости чуть в обморок не хлопнулся.

– Ниточник? – переспросила Катарина.

– Ну, нитки продевает в прядильном цехе. Это самые младшие делают, у них пальцы самые тонкие и зрение лучше. Они после обеда только и делают, что нитки продевают.

– Разве они не должны ходить в школу?

– Должны, они ходят, ну, не все, но ходят. А после школы либо дома работают, либо вместе с родителями на фабрике.

– А с этим, что чуть в обморок не упал, с ним-то что?

– Вальти его звать. Милый такой, прилежный, только надрывается больно на работе. Много слишком ее для паренька. А сегодня еще и не ел ничего, у него кусок хлеба в школе украли. Вот ему плохо и стало.

– И что?

– Ну, я ему мой обед и отдала. Думала, он мне кусочек-то оставит. Отошла на минутку, а он все и умял.

– Ты молодец, – похвалила Катарина, – отдала ребенку всю свою еду, а саму еле ноги держат, вон за меня хватаешься. А сколько у вас детей в прядильном цехе?

– А ты не видала, сколько их высыпало вечером с фабрики?

– Видела. Их и не счесть. Ты знаешь, сколько их?

– Я бы сказала, треть всех рабочих – женщины, и еще треть – дети.

– Так много?

Невероятно! Но увы, так оно и есть, скорее всего. Вон сколько детей выходит с фабрики вечером, и никто не болтает и не шалит, бредут смиренно домой, уныло так, печально.

– Эти ученые экономы говорят, что швейцарские прядильные фабрики из-за высокой конкуренции с заграницей привлекают на работу детей. И детям, как и нам, женщинам, платят в разы меньше, чем мужчинам. Так оно есть, уж мы-то знаем. Но так дальше продолжаться не может! Мы же не рабы, как африканцы в Соединенных Штатах Америки! Мы тоже люди, нам жить надо на что-то, дети наши должны в школу ходить, а не на фабрике вкалывать. И играть им тоже иногда надо, не все же пахать-то. Как думаешь, Катрина?

– Конечно, ты права. Пошли уже, а то мой отец съест твой ужин, придется заново готовить.

Френи взглянула на подругу почти с отчаянием.

– Не волнуйся. В крайнем случае сходим в «Вишню» в Маркт-гассе. У фрау Баур всегда найдется что-нибудь вкусное. А десертом разживемся у Шпрюнгли.

– Эх, везучая. Мне бы так, – вздохнула Френи, – всех ты знаешь, у одного работаешь, а за другого выходишь замуж.

– Да, везучая я, знаю. – Катарина сжала руку подруги. – Спасибо за помощь, Френи. Найду я тебе поесть. Только в кладовую не пущу. От твоего голодного желудка нет спасения.

Рудольф

Не так уж сильно отличалось это двадцать четвертое декабря от всех прочих. На Рождество всегда работали, только в этот раз не у себя в пекарне, а на кухне изысканного отеля Баура. Роли был на подхвате каждую минуту с раннего утра, вот как раз вез очередную партию товара из Маркт-гассе. Рудольф на минуту выбрался из кухонной суеты на улицу – подышать.

Отец наотрез отказался участвовать в открытии. Во Христову ночь не положено ни танцевать, ни веселиться, видите ли.

– Я вообще-то тоже не плясать и не веселиться иду, – напомнил Рудольф, – я работать иду и деньги зарабатывать.

А впрочем, нет и не надо, так даже лучше, только Рудольф и Роли. Хоть никто нудеть не будет: вот, вечерню в Гроссмюнстере пропустим – вот беда-то, чтобы отец да службу на Рождество пропустил!

Площадь покрывал снег, сантиметров десять, весь исполосованный вдоль и поперек колесами повозок. Давно уже звалась площадь Ноймаркт, от скотного рынка и следа не осталось. Иные времена настали, и все это заметили, кроме Давида Шпрюнгли: его вселенную составлял переулок Маркт-гассе, его старое жилище на правом берегу Лиммата.

От Фраумюнстерской церкви по Почтовой улице двигался кто-то с ручной тележкой. Роли одной рукой толкал тележку, другой – приветливо махал хозяину.

– Все привез? – спросил Рудольф.

Роли указал на разнообразные жестянки, банки и коробки с рождественской выпечкой:

– Тут пряники «Отель Баур», тут – майлендерли, вот это – цюрихские марципаны. А в большой коробке – тирггель [16].

Стало быть, цюрихская выпечка к Рождеству на любой вкус, как и просил Йоханнес Баур. Хозяин гостиницы даже заказал специальную деревянную форму для оттиска на печенье – с изображением своего отеля.

– «Петушиные гребешки» не забыли? – беспокоился Рудольф.

– Не забыли, – Роли скорчил гримасу, – вонючки в самом низу.

Анисовое печенье, напоминающее по форме изогнутый петушиный гребень, – на любителя. Одни его обожают, другие – не выносят. Вот Роли ненавидел. Выпекать их все равно приходилось, только в эти