Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

После запекания их выкладывали на противень подсохнуть. Давид никого больше не подпускал к этой работе, даже Роли. Никто в пекарне не умел делать это так ловко и быстро, как старший Шпрюнгли. А время – оно ведь и вправду деньги.

– Но ты же знаешь, что это для нас значит, – напомнил Рудольф.

– Знаю, знаю, он нам кредит, мы ему – товар. Только вот товар наш на деревьях-то не растет. А для нас, кондитеров, Рождество – самое горячее время. Но господину Бауру невдомек либо наплевать. Он же в газету собрался, славы захотел. На всю страну, а то и на весь мир.

Давид выплевывал слова, будто говорил о чем-то непристойном. Но Рудольф не хотел ссориться с отцом при работниках.

– Обедать! – объявил он поэтому, хотя время еще не пришло. – Доведите до конца, чем сейчас заняты, пообедаем пораньше, все так усердно трудятся, молодцы.

И Рудольф взглянул на Ули, и тот знал почему. Трудился-то Ули на совесть, но это его вечное брюзжание Рудольфа чрезвычайно раздражало.

Рудольф вынес в магазин еще один противень с готовой выпечкой и поднялся в квартиру – перевести дух перед обедом. Ох, и трудно же ему сохранять спокойствие!

– Нам бы побольше работников, – заметил Рудольф за обедом.

– Им надо платить, – резко бросил отец.

– Спасибо, Роли помогает. Учится быстро, уже помощников догоняет, – не унимался Рудольф.

Отец промолчал.

– Он еще не все умеет. Не все секреты ремесла освоил, но у него воля крепкая.

Вместо согласия Давид что-то пробурчал.

– Или ты не согласен, отец?

– Согласен, но еще рано судить. Он наш ученик, Рудольф. Что он живет в доме в своей комнате, ничего не меняет.

– Что ты имеешь в виду? – спросил Рудольф.

Роли уже давно обедал внизу с двумя помощниками, он сам так захотел.

– Что ты слишком с ним возишься, – отозвался отец, – ходишь с ним на рыбалку по вечерам, берешь с собой в церковь по воскресеньям, и он сидит с нами на одной скамейке, будто он член семьи.

– Он и есть член семьи, – возразил Рудольф.

С чего это вдруг отец против? Убудет с него, что ли, из-за Роли?

– Нет, он нам не родня, – настаивал Давид. – Роли тебе ученик, а не сын.

– Непременно надо снова ссориться? – вздохнула мать.

– Но своей семьи у него больше нет. Отчего бы нам не стать его новой семьей?

Отец уперто хлебал суп, не поднимая головы. Злится старик, закипает понемногу.

– Не понимаю я твоей черствости, отец. Тебе ли не знать, каково остаться сиротой на всем белом свете.

– Черствость тут ни при чем, – не соглашался Давид.

Мать снова вздохнула и стала убирать посуду.

– Еще как при чем! – не унимался сын. – У тебя порой сердце как будто каменное.

– Я не о себе пекусь, а о тебе, – возразил Давид, – дай бог, будут у тебя свои дети, свои сыновья, что тогда станет с Роли?

– До тех пор он вырастет! Кто знает, может, он и не останется вовсе с нами, а отправится странствовать после учения.

– А если останется? Будет считать себя твоим сыном? Старшим? Станет ревновать к младшим, к твоим настоящим детям?

– Отец! – Тут уж и Рудольф вздохнул. – Я еще даже не женат.

– А долго ли еще ждать?

– У Катарины мать умерла в конце августа, знаете же. Траур в семье. Придется подождать.

– Стало быть, в сентябре будущего года сыграем свадьбу, – подхватила мать.

– Шестое сентября, дату уже выбрали, – заверил сын.

На том и успокоились. И о Роли больше не говорили. Вечно отец придумает что-нибудь. Тревожится о том, что произойдет еще так нескоро. Смысла нет заранее мудрить.

Катарина

Платье доставили из Люцерна за неделю до Рождества. Из розового шелка, настоящего, не буретного, не второго сорта, и тетя Регула отдала его племяннице, потому как самой тетушке платье давно было не по размеру. А Катарине оно было даже великовато. Кто бы теперь подшил? Матери уже не было. Катарина сжала губы. Да, матери больше нет. Так кто? Френи обещала прийти помочь. Может, даже могла бы принести кусочек шелка подходящего цвета. А уж ушила бы платье Катарина и сама.

Около шести уже было темно. Река у Нижних мельниц была почти черной. Катарина поспешила к концу рабочего дня и ждала подругу. Хорошо, на причале горели масляные фонари, их в городе теперь без малого сто штук. Как раньше-то без них обходились? Когда отец был ребенком, в Цюрихе было всего два фонаря. Один на Овощном мосту, чтобы патрульные могли лучше охранять ратушу, и второй в оживленном Маркт-гассе. А так в городе ночью было темно. Ежели после наступления темноты требовалось выйти из дома – брали свой фонарь. Отец рассказывал. Нет фонаря – плати штраф. Нечего в темноте шнырять.

Башенные часы Святого Петра пробили шесть раз, и двери мельниц, ткацких и прядильных фабрик на пристани открылись. Мужчины, женщины и дети-подростки устремились к причалу и бежали либо в «большой город» справа от Лиммата, либо в «малый город» на другом берегу. Где же Френи? Должна быть среди них. Катарина встала на цыпочки. Вдруг сзади кто-то похлопал ее по плечу.

– Катрина, ты зачем здесь? Неужели меня ждешь? Случилось что? – Это была Френи.

– Нет, у тебя найдется минутка? Мне недолго.

– А что нужно? – Френи кивнула подругам на прощание.

– Платье из шелка. – Катарина взяла подругу под руку.

– Что? Испорчено?

– Нет, просто великовато. Помоги мне.

– А ужином накормишь? Иначе умру от голода и помочь не смогу.

– С обеда еще целый горшок остался, накормлю.

– А шелковое платье на что? Вы же хотели подождать еще, ты и Рудольф.

– Это не на свадьбу, это на открытие отеля Баура на Рождество. Еще есть неделя, платье не сидит совсем. Но я же не могу сама и примерять, и подшивать.

– Беда-то какая! – Френи театрально закатила глаза. – Помогу, конечно. Я думала, ты просто работаешь у Баура. Не знала, что ты и на праздничном открытии будешь. Весь город только о нем и говорит. Скажи, это же бальное платье?

– Просто праздничное.

– С декольте? Рукава есть?

– С декольте, неглубоким. Без рукавов, но вырез обшит тюлем и на груди букетик роз. Лиф вышит елочкой, а кринолин покрыт пышной юбкой, мерцающий шелк, цвета новорожденного поросенка.

– Чего? В поросятах не разбираюсь, но с платьем сладим, только дай поесть сначала. Гляди, как бы твой отец не съел мой ужин, придется тебе новый стряпать.

Катарина улыбнулась. Надо же так проголодаться.

– Давно работаешь у Баура?

– С лета.

Вместе с Йоханнесом Бауром и его женой Катарина выбирала белье