Линдт и Шпрюнгли - Лиза Граф

быть, что дочь унаследовала от матери эту женскую хворь? Может быть, она сама уже носила в себе зародыш этой болезни? Катарина не решалась задать этот вопрос матери Рудольфа, хотя очень доверяла своей будущей свекрови и была благодарна ей за помощь больной. Фрау Шпрюнгли без отдыха трудилась в кондитерской и мечтала о том дне, когда в дом войдет ее невестка-помощница. Но Катарина не могла теперь уйти от родителей, ухаживала за матерью. Всем придется еще потерпеть – Катарине, Рудольфу, родителям Рудольфа. Что же тут поделаешь?

В своей комнате Катарина перечитала письмо тетушки Регулы из Люцерна, хотя уже знала его наизусть. Тетка писала об отеле: горничные одна за другой выходят замуж, приходится постоянно искать им замену, новый дневной и ночной портье в гостинице, сам город меняется. Строительство идет полным ходом, даже больше, чем в Цюрихе, и особенно летом наплыв иностранных гостей. Прежде всего англичане стремятся в Швейцарию, обожают Фирвальдштетское озеро, снова и снова предпринимают трудное путешествие, чтобы добраться со своего острова до Альп. Опять эти англичане! Катарина вспомнила «своего» мистера Фрая. Хорошо, Рудольф открыл ей глаза. Между тем Рудольф понемногу теряет терпение. А что Катарине делать?

Дочь налила матери еще немного теплого чая и дала ей несколько капель лекарства из аптеки «Слон»: они облегчали боль, пусть мать поспит еще пару часов.

Спазмы стихли, мать уснула, Катарина открыла окно, проветрить комнату больной. Уже темно, поздно слишком, чтобы выйти и пройтись. Да и устала она. Следующий день, как и сегодняшний, да и всякий другой, начнется очень рано. Сон этот ненадолго. По ночам иногда к ней вставал отец, но нынче он ушел на ночную смену на башне, и оттуда он завтра же утром отправится на кладбище, копать новую могилу. У отца – работа, у Катарины – забота о матери. Отец с годами становился все тише и незаметнее. Катарина иногда не слышала его шагов и пугалась, когда отец внезапно возникал рядом с ней. Он все еще время от времени мастерил цимбалы, но редко и неохотно.

– Без моей Катарины музыка мне не в радость, – говаривал отец после ее отъезда в Люцерн.

А теперь вот она вернулась, но тут уж не до музыки.

Катарина без сил пошла в свою комнату и стала раздеваться ко сну, как вдруг звякнуло стекло в окне. Что это? Камушек в стекло? Катарина отворила окно и выглянула на улицу.

– Рудольф! – тихо окликнула она.

Френи

Наконец-то! Ответила! А Френи подумала было, что подруги нет дома или она ночует теперь не в своей спальне, а в комнате матери, которая очень больна. Дело ли – блуждать по городу в ночи, не ровен час сцапают полицейские или ночной дозор за нарушение общественного порядка.

– Да я это! – отозвались снизу.

– Кто это я?

– Френи! Открой уже, Катарина! Пожалуйста!

– Френи? Ты? Что ж ты сразу не сказала? Что ты делаешь ночью под моими окнами? Случилось что?

– Подняться можно?

– Обожди, я лучше спущусь.

Френи топталась у входа, переминаясь с ноги на ногу, пока ей не открыли дверь.

– Что стряслось? – Катарина затащила подругу в дом, прежде чем кто-нибудь из соседок успел высунуть голову в окно.

– Ключ дома забыла, а может, и потеряла, – шепнула Френи, – и как назло, именно сегодня маменька спит как убитая. Не разбудить, вся улица проснется.

– Где ты была так поздно? У тебя сердечный друг, о котором я еще не знаю?

– Да если бы! – Френи вздохнула. – Не нашлось пока подходящего. Уж точно нет такого толкового, как твой Рудольф, чтобы со своим делом.

– Так откуда тогда ночью-то?

Они проскользнули по ступенькам в квартиру, только бы не разбудить мать.

– На собрании была, – шепнула Френи заговорщицким тоном.

– Что за собрание?

– Ну, политическое.

– Политическое? – изумилась Катарина. – Какое отношение ты имеешь к политике?

– Мы, рабочие, должны держаться вместе, если хотим чего-то добиться.

Катарина втолкнула подругу к себе в комнату и закрыла дверь.

– Ты встречалась с рабочими твоей фабрики? Где же?

– В «Медведе». Там еще были работницы, и с других фабрик пришли. – Френи сняла куртку и войлочную шляпку.

– А зачем вы собираетесь? – Катарина налила подруге воды.

– Чтобы улучшить условия труда. Мы работаем по десять часов в сутки, а заработка на жизнь не хватает, и не дай бог захворать. А если это отец семейства, единственный кормилец, – совсем конец.

Френи одним махом осушила стакан.

– Но не все же рабочие болеют разом? – возразила Катарина.

– Заболеть всякий может, сама же знаешь! Вот Людвиг Хартманн! И его семья! Из Якорного переулка. Так у него глаз помутнел, катаракта вроде, и он боится вовсе ослепнуть.

– Разве это нельзя прооперировать?

Френи тоже хорошо знала, что в Цюрихе есть врач, который умеет оперировать катаракту.

– Ну да, только это ведь денег стоит, – напомнила Френи. – А у Хартманна столько нету. А если Людвиг станет слепнуть – останется без работы.

Людвиг Хартманн был крупный, сильный мужчина, содержавший семью из четырех человек.

– Хартманны уже определили старшую дочь на фабрику, а ей всего-то двенадцать.

– А так разве можно? – Катарина в нижнем белье спряталась под одеяло.

– Еще как, – заверила Френи, расстегивая бесконечный ряд мелких круглых пуговиц на хлопковом платье, – они соврали, что ей четырнадцать. Но на ее заработок семья не проживет, это гроши. Если отец останется без работы, семья по миру пойдет.

– Плохо. – Катарина зевнула. – А что вы делать-то собираетесь? Забастовку устроите, как ткачи в Гларусе? Или фабрику подожжете, как луддиты [15] в Устере год назад?

– Спятила? – Френи бросила платье на стул. – Их всех в тюрьму посадили. Даже тех, кто просто рядом стоял, ничего не делал. И большинство из них так до сих пор и сидят в тюрьме, как будто их там забыли.

– А добились-то чего?

– Ничего, – призналась Френи, – разозлились, разнесли хлопковую фабрику «Корроди и Пфистер». А машины-то все равно остались, станки никто не отменил, как они требовали.

Френи поставила подсвечник со свечой на ночной столик.

– Подвинься. – И Френи залезла под одеяло рядом с подругой.

В узкой кровати было тесно. Френи прижалась к подруге. А это даже здорово – компания, не так одиноко. Катарина зевала, но Френи так была взбудоражена обсуждением, прошедшим на этом ее собрании, что и думать не хотела о сне. Хотя утром снова рано на фабрику.

– Ткачи протестовали в прошлом году против введения колокола на фабрике. Хозяева стали у них из жалования вычитывать денежку за каждые пять минут опоздания, а ткачи взяли да и вовсе не вышли на работу. Иным приходится по два часа с гор через снег