Книга Джоан - Поль Тюрен

Поставница протягивает ему букетик засушенных трав темно-зеленого, почти синего цвета.

– Эти травки помогают закрыть глаза, когда приходит время закрыть глаза. У тебя такой усталый вид, констебль. Ты, верно, прошлой ночью плохо спал.

* * *

В бытность констеблем Данс шел от победы к победе, размахивая жезлом. Почему же теперь, когда он ищет беглую монахиню, его верной спутницей стала неудача?

Я знаю, что не ошибаюсь, думает он. Много их таких, что молчат, когда я их расспрашиваю. Но даже такие молчуны наводят меня на след.

Крестьяне по соседству с усадьбой семьи Лидс говорили о странной процессии. Они видели однорукого в сопровождении закутанной женщины. Такая процессия не пройдет незамеченной. Следуя почти по прямой на юг, Данс там и сям собирает сведения. Они порой слишком скудны, чтобы знать что-то наверняка. За Джоан Лидской и этим человеком с одной рукой тянется эфемерный, едва видный след.

Ах, если бы только люди оставляли такие же четкие следы, как лесное зверье, миссия бывшего констебля была бы куда легче. Достаточно опустить глаза. Пятипалый отпечаток барсука, следы когтей куницы и ее продолговатый помет. След косули, слегка развернутый вовне, ее задние ноги буквой V. Разлапистые ноги кабана, удлиненные лапы волка. Дикий кот, не оставляющий следов когтей. Маленькие катышки зайца, овальный помет оленя, блестящий и рыхлый – ежика.

Или достаточно поднять глаза, чтобы прочесть на стволах деревьев, какие звери здесь побывали. Тут след когтя, там клюва, а то отпечаток зубов.

Чувствуя, что пора, когда доверие установилось, Данс решается показывать маску Джоан Лидской. Крестьяне иногда пугаются, всегда теряются. Они часто задают один и тот же вопрос:

– Это, господин констебль, посмертная маска?

И осеняют себя крестным знамением.

– Нет, дружище. Это портрет той особы, что я ищу. Посмотрите внимательно. Не узнаете ее?

Крестьяне смотрят внимательно, превозмогая суеверный страх. Иногда отвечают да, иногда отвечают нет. Вскочив в седло, Данс продолжает свой долгий путь.

Усталость стала меньше, с тех пор как женщина с зыбким лицом подарила ему травки. Впервые за долгие годы он засыпает, стоит ему прилечь. А когда открывает глаза, уже рассвело.

* * *

На рынке Чипсайд и правда продают кроликов, живых и дрожащих. Их покупают, чтобы разводить на своем дворе или же зарезать к ужину. Перерезав горло, сливают кровь в миску. Обдирают шкурку, чтобы шить жилеты. Но когда Джоан, накопив достаточно денег, покупает кролика на Чипсайде, она не собирается ни посадить его в клетку, ни съесть на ужин. Она дарит его своему возлюбленному. И где-то в Лондоне, на задворках мясной лавки, которую держит один друг, бывший студент-медик, весь дрожа, приступает к своему первому вскрытию.

Заглянув в брюхо кролика, он диву дается.

За этим вскрытием вскоре следуют другие. Однажды Эдвин помогает своему другу резать свинью и, пользуясь случаем, осматривает ее внутренности. Что говорится в Anatomia Cophonis об утробе свиньи? «Матка расположена на кишках. В то время как мочевой пузырь находится над ее шейкой, толстая кишка проходит под ней. Матка делится по середине зева, затем…»

Возвращаясь после своих операций, он сначала заходит в баню, обливается водой и трет себя мочалкой жестко, почти яростно. Чтобы ни следа крови не осталось, когда он вернется в свой узенький домик. Чтобы, когда он обнимет Джоан, на нем не было ни пятнышка от его грязных дел. Она ни словом не упрекнет его, он это знает. Может быть, ей даже будет интересно, потому что ей интересно все на этой земле. Но Эдвин не хочет ласкать ее, не чувствуя себя чистым, как стеклышко.

Смыв всю кровь до последней капельки, он может идти домой. Молодая женщина ждет его, вернувшись с рынка. Она теперь работает там каждый день, и доходы ее с каждым днем растут. Однажды вечером она даже пришла очень гордая, в новом чепце.

– Меня зовут Джоан из рода Лидс, и впервые в жизни я купила себе что-то, что не едят.

Чепец красивый и очень ей к лицу. Он сменил прежний чепец, старый, потрепанный, почти бурый, который Джоан носила, с тех пор как уехала. Придавать столько значения чепцу – грех ли это? Конечно, сказала бы аббатиса. Еще один грех. Сколько их в этом мире? Наверно, больше восьми, гораздо больше. Что говорит на сей счет святой Фома Аквинский? А что может в этом понимать святой Фома Аквинский, никогда не покидавший своего монастыря?

В этот день, когда пришел Эдвин, Джоан сняла свой новенький чепец. Они поднялись по стремянке в верхнюю комнату. Потолок в ней такой низкий, что любовникам приходится лечь.

– «Любовь есть ничто иное как удовольствие вкупе с радостью, а всякое удовольствие является либо извне, то есть из души, либо изнутри, то есть из природы».

– Тс-с, возлюбленный мой, тс-с… Забудь салернских врачей… Забудь свою учебу и дай мне твои губы…

Проходит несколько дней и несколько ночей. Джоан замечает, что больше не вытекает из ее лона кровь, которая обычно текла с каждой новой луной.

5

Аббатиса соблаговолила распорядиться об окончании моей епитимьи. Я провела несколько недель одна в келье, чтобы показать всем сестрам, до какой степени я грешна и как усердно каюсь. Я не смею сказать аббатисе, что привыкла к этому новому одиночеству. Даже вошла во вкус. Мне совсем не хочется возвращаться к остальным. Я не горю желанием снова петь с ними песнь Симеона.

Nunc dimittis servum tuum, Domine,

secundum verbum tuum in pace…

Даже темнота и безмолвие стали мне приятны. Я могла проводить львиную долю моих дней и ночей, воображая странствия Джоан Лидской вне стен аббатства. Может быть, она уже за морем? В далекой стране, где встретила принца? Конные рыцари бьются за нее, звеня мечами о доспехи. Этого я тоже не открою аббатисе.

Выйдя из одиночной кельи, я убеждаюсь, что жизнь в аббатстве не изменилась. Меня это не удивляет, ведь жизнь здесь – вечное повторение. Только преступление или порок вносят новизну. Но еще я убеждаюсь, что черты аббатства стали отчетливее, как будто все усугубилось с течением времени. Тишина теперь гуще, стены толще, камни холоднее и тверже. Дерево потемнело, а свечной воск пахнет более едко. Старуха Уинифрид кажется мне еще старее. Гарриэт еще больше похожа на сову.

Миллисент стала еще боязливее, а Роза проливает еще больше слез.

Увидев аббатису при свете дня, я убеждаюсь,