Книга Джоан - Поль Тюрен

ничего лучше к жареному гусю, зайка моя, – воркует Поставница на ухо той, что с удивлением рассматривает ее ассортимент. – Толченые хлебные корки, корица, имбирь, уксус, ложка соли с горкой и этот корешок галангала. Пальчики оближешь.

Другим же покупательницам, которые задерживаются у прилавка, будто бы интересуясь чабрецом, Поставница показывает другой, секретный товар. Она объясняет им намеками, чего женщина вправе ждать от этих смесей, зашитых в полотняные мешочки. Джоан смотрит, как она работает. Ей удивительно, что эта темная деревенщина, которая даже порой ведет себя как животное, может выказывать такую ловкость. Как ей удается быть одновременно обходительной и хитрой?

– Вот что нужно клиентуре Чипсайда. Умение и честность. Не будь я честна, Джоан, ты бы завтра же увидела мою голову насаженной на пику, как головы тех заговорщиков, что хотят смерти короля Эдуарда.

Джоан пытается представить, как странное лицо Поставницы на конце пики раскачивается и колышется от ветра, словно алый стяг.

– Но у меня есть и другая клиентура, к которой надо относиться особо бережно. И вот тут-то твой выход, Джоан. Для мегер с Чипсайда сойду и я, но для аристократов, таких как Полтни или Невиллы, я, этакая лысая медведица, не гожусь. Надо полагать, я их пугаю.

В считанные дни Джоан становится личным эмиссаром Поставницы. Вдали от живых кур Чипсайда она ходит по лондонским улицам, ближе к крепостной стене, и стучится в двери домов, где живут знатные семьи. Она избегает парадного входа и делает крюк, чтобы подойти к входу для слуг. Оказавшись перед этими великолепными дамами, она заставляет себя забыть, что ее зовут Джоан и ее семья Лидс тоже принадлежит к ветви знати. Ветви, конечно, обедневшей, но не поверженной.

Она ведет себя смиренно. Играет роль, выученную за долгие годы, когда была простой монашкой. Аббатство было в ту пору школой невинности, и сегодня Джоан пригодились его уроки. Она говорит о своих травах так, будто сама ничего не понимает в их действии. Леди Перси или леди Шеффилд, герцогини и графини, – они-то знают, о чем речь, и это главное. Им нравится думать, что эта наивная девушка, очень вежливая, но такая простушка, едва сознает смысл собственных речей. Их это утешает. Будто бы и нет греха.

– Как вас называть, мисс? – спрашивает ее однажды графиня Ричмонд.

Джоан застигнута врасплох, как будто мировой судья вошел в помещение, чтобы препроводить ее в тюрьму. Ей страшно, что вот-вот появится преследующий ее констебль. Она никогда его не видела, но представляет его острое лицо и обрамляющие его волосы, подобные крыльям ворона. Она отвечает:

– Роза, мэм. Зовите меня Розой.

Она не знает, вправду ли необходима эта предосторожность. Имя Роза само собой пришло ей в голову, вспомнилась подруга, эта простушка-шотландка, у которой слезы всегда были наготове.

– Хорошо, Роза. Знайте, я очень довольна. Вы можете сказать это той, что вас послала.

Графиня торжественно вкладывает монету в руку Джоан. Так эти дамы подают милостыню, думает та: будто бы это жест огромной важности. Монеты пополняют весьма скромное жалованье, которое Поставница выплачивает ей нерегулярно. Джоан под именем Розы сумела со временем показать себя такой полезной и всегда такой вежливой с этими дамами, что монет становится все больше. Она уже научилась угадывать момент, когда графиня Ричмонд поднимется с кресла, скроется в соседней комнате, откроет ларец и принесет ей маленькое сокровище. В этот миг лицо дамы сияет. Оно дышит щедростью.

За несколько недель Джоан удалось то, что до сих пор казалось невозможным. Она накопила небольшую кубышку. Она так долго носила платье бенедиктинки, что и вообразить себе не могла даже две серебряные монеты рядом.

– Спасибо, Джоан, – говорит ей Поставница. – Благодаря тебе моя торговля в Лондоне удалась на славу. То, что платят мне знатные дамы из дворцов, с лихвой возмещает то, что дают, ворча, мегеры с Чипсайда. Я смогу вернуться к себе в деревню как принцесса. Буду принцессой с красными щеками.

Скорее, с обвислыми, думает Джоан.

Торговля удалась не у одной Поставницы. Каждый вечер после обхода больших домов под крепостной стеной Джоан достает из рукава монеты, полученные от столь добродетельных знатных дам. Она прибавляет их к своему жалованью. Когда удается разложить в ряд на столе не две, а два десятка серебряных монет, Джоан складывает их в полотняный платок и завязывает его уголки. В тот же вечер, глядя, как пламенеют кудри ее любовника в свете маленькой свечи, она звенит своим узелком.

– Возьми, Эдвин, это тебе.

Молодой человек протягивает руку, он удивлен тяжестью мошны, такой небольшой на вид.

– Это в благодарность за твое гостеприимство.

– Я беден и мало что могу предложить гостю.

– Ты ошибаешься. И это еще не все. На эти деньги ты снова поедешь в Париж. Пойдешь к докторам и попросишь их еще раз тебя выслушать. И теперь уже не побоишься пойти на публичный экзамен. Ты поразишь их своими знаниями. И главное, они поймут, что вскрытие больше не тайна для тебя. Ты вернешься в Лондон доктором медицины.

– Если я сделаю, как ты говоришь, Джоан, если уеду, ты согласна меня ждать?

– Я буду ждать тебя здесь.

Джоан в последний раз смотрит на его кудри. Сохранится ли их пламенный цвет, когда он вернется? Эдвин, задумавшись, взвешивает на руке маленький узелок. А Джоан задувает свечу.

* * *

Бывший констебль Данс смотрит на пучок засушенных трав, подаренный Поставницей. Еще несколько дней назад он мог назвать его букетом. Сегодня не осталось почти ничего, последний стебелек осыпается под его пальцами. Поставница странная женщина, ей самое место в аду, но надо признать, что ее снадобья делают свое дело. Теперь, когда эти травы развеял ветер, неужели бывший констебль Данс снова потеряет сон?

Но сейчас Данс смотрит на маленького однорукого человечка. Он так заворожен его ловкостью, что позабыл о бессоннице. Одной рукой коротышка разнуздывает свою старую вьючную лошадь, складывает вожжи и аккуратно убирает их на место, успевая еще и грызть овсяную лепешку.

– Я все могу делать одной рукой, друг мой. Мы с моей левой рукой потеряли друг друга из виду давным-давно. Она пошла своей дорогой искать себе приключений. Та еще шельма. Но она не промах, я за нее не тревожусь. А я тоже не промах и тоже шельмец. Я обхожусь без левой руки так давно, что уже и не вспомню, как жил с ней. То-то, наверно, был неуклюж. Еще одна рука – лишняя рука. Как ты думаешь, констебль?

Бывший констебль Данс отвечает медленно, голосом человека, проделавшего долгий