Крещение Руси и её загадки - Никандр Матвеевич Левитский

class="p1">Не можем сказать, соблюдалось ли в точности это постановление в Древней Руси, но, по всей вероятности, оно исполнялось хотя приблизительно, и если препод. Нестор, вскоре по вступлении в монастырь, несмотря на значительное число братии, был возведен в диаконский сан, то, без сомнения, кроме духовной зрелости, он достиг уже и вполне зрелого возраста.

Приблизительное сравнение лет первого летописца с летами Нестора может вести к тому заключению, что оба эти современника были сверстниками, и ниоткуда не видно, чтобы первый был старше второго. А между тем есть основание думать даже, напротив, что именно летописец был младшим современником Нестора, и основание это заключается в начале литературного труда тем и другим писателем. Нужно признать, по нашему мнению, что преп. Нестор раньше своего современника-летописца выступил в качестве писателя, а это очень важно для оценки правильности мнения проф. Соболевского. Положение это основывается на следующих соображениях.

Начиная житие преп. Феодосия Печерского, Нестор в приступе к нему указывает, что «сперва» – раньше этого – он написал о житии, убиении и чудесах святых и блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба, т. е. известное нам «Чтение». А житие Феодосия написано когда-то до 1091 г., так как Нестор не говорит об открытии мощей преподобного, бывшем именно в этом году; в противном случае непонятно и необъяснимо, почему он, «одержимый любовью к святому и великому отцу Феодосию», умалчивает о таком важном событии, праздновавшемся «светло»[322] в Киево-Печерской обители.

А если принять во внимание, что Нестор упоминает только о двух преемниках – преп. Феодосия Стефане и Никоне[323] и не называет третьего, Иоанна, при котором и случилось открытие мощей преподобного, то можно думать, что «житие» составлено до 1089 г., в котором Печерским монастырем правил уже Иоанн[324].

А если уже второе произведение преп. Нестора составлено до 1089 г. или, по крайней мере до 1091 г., то первое, т. е. «Чтение» о погублении Бориса и Глеба, и значительно раньше сейчас указанных годов, так как нужно же отложить необходимое время на составление жития – произведения, имеющего за собою значительные литературные достоинства[325], а главное – на собирание сведений о преп. Феодосии, потому что, не быв сам непосредственным учеником св. игумена, Нестор должен был много потрудиться над подготовлением необходимого материала для жития его.

Таким образом, в небольшой сравнительно промежуток времени – от вступления в Печерский монастырь (когда-то между 1074–1078 гг.) до 1089–1091 гг. преп. Нестором составлено два произведения, и из них первое, более древнее и более близкое к первому периоду времени, есть, несомненно, «Чтение».

Обращаемся теперь к летописи. Крайне трудно точно указать время ее возникновения. А если обратить внимание на вышесказанное, что летописец пришел в Киево-Печерский монастырь «лет 17», незадолго до кончины преп. Феодосия, то нужно согласиться, что он долго-долго после этого времени не мог приняться за составление такого сложного и обширного труда, как летопись; для этого нужны были хорошая литературная подготовка, знакомство с существующими древнейшими памятниками (а летописец был знаком даже с литературой греческой), нужны были умственная зрелость и, наконец, богатый опыт своей жизни.

Мних Иаков, неизвестный автор «Сказания» об убиении Бориса и Глеба и преп. Нестор пишут повести и сказания об отдельных событиях и лицах, а летописец составляет Повесть временных лет; какой же у него должен был накопиться громадный материал для составления такого обширного произведения?!

В частности, преп. Нестор дает понять, что не только «Чтение» о погублении св. Бориса и Глеба, но и житие преп. Феодосия он пишет ранее летописца: во втором своем сочинении он не раз заявляет, что житие св. Феодосия не описано никем прежде его и что он первый «покусился от грубости сердца своего написать о нем, что слышал», – ясное указание на то, что раньше не существовало ничего записанного о преп. Феодосии, а след., и того, что записано в летописи учеником св. игумена.

Таким образом, можно утверждать, что не только «Чтение», о котором мы собственно и ведем речь, но и житие преп. Феодосия, произведение, сравнительно с «Чтением», более позднее, по времени своего происхождения старше летописи.

В самой летописи можно находить некоторые косвенные указания на время ее составления.

На первых же страницах своего труда, приведя выписку из Георгия Амартола о том, что «коемуждо языку» есть свой закон и свои обычаи, летописец замечает от себя: «Якоже се при нас ныне половци закон держать отець своих: кровь проливати, а хвалящеся о сих и ядуще мерьтвечину и всю нечистоту, хомяки и сусолы и поймают мачехи своя и ятрови, и ины обычая отець своих творять»[326]. По поводу этих слов летописи проф. Голубинский говорит следующее: «Так как половцы стали соседями и врагами Руси с 1054 г. и так как они были узнаны в своих обычаях, конечно, не тотчас, то сейчас приведенное написано около 1060 г.»[327]. Но нетрудно убедиться, что вышеуказанные слова записаны много позднее 1060 г.

Проф. Голубинский решительно признает летопись произведением одного автора[328], который, по его же мнению, пришел в Печерский монастырь когда-то после 1065 г. семнадцатилетним юношей и, как мы говорили выше, не мог в ранних летах своего возраста заняться составлением Повести временных лет.

Вышеприведенные слова летописи и сами по себе наводят на ту мысль, что они могли быть записаны только значительно позднее 1060 г.

В самом деле, половцы стали соседями Руси или в 1054 г. (как указывает Лаврентьевская летопись), или в 1055 г. (как отмечено в Ипатьевской летописи)[329], когда Всеволод Переяславский заключил с ними мир (предварительно не воевавши). В первый раз воевать Русскую землю пришли они в 1061 г.; второй набег половцев последовал в 1068 году[330]. Само собою понятно, что на основании одного-двух случаев прихода на Русь новых, до того времени неизвестных, кочевников, летописец не мог сказать, что проливать кровь и хвалиться этим составляет закон для половцев. Подобное замечание возможно было сделать разве только после целого ряда опустошительных половецких набегов, вполне доказавших кровожадные инстинкты новых соседей Руси. Самые жестокие бедствия причинили половцы нашему Отечеству, кажется, в последнее десятилетие XI в. и в начале XII в.[331], так что после постоянных почти нашествий на Русь, предпринятых половцами в этом периоде, вполне можно было сказать, что пролитие крови составляет для них как бы закон и предмет для похвальбы.

Кроме того, летописец знает некоторые обычаи половцев, наблюдаемые, конечно, в продолжение долгого времени и требующие самого близкого знакомства с этим кочевым народом. От кого, например, могли получиться на Руси сведения о том, на ком половцы женятся, что употребляют в пищу и