Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

к тому же шли дразнящие запахи варева. В животе младшего урядника голодно заурчало. Он мысленно ругнул станичного атамана, что спешно отправил младшего урядника сопровождать сводную колонну преступников, которую неожиданно срочно погнали на каторжные работы на Ирбинский железоделательный завод. Времени на сборы не было. А приказ есть приказ! Сыч наспех прихватил какую-никакую снедь, да вот не рассчитал. Не хватило еды до места. Последним сухарём с другом поделился. Но об том не жалел, а стал думать, где едой разжиться.

И ноги сразу почему-то побрели к той связке острожников, где приметил Сыч непокорного дезертира. Он приостановился возле и с любопытством рассматривал загорелое лицо рослого арестанта. Казаку нравился прямой, добродушный взгляд тёмных глаз под широким полукружьем густых бровей. Стеснительная улыбка изредка раздвигала тёмно-русые усы и короткую бородку этапника. Но больше всего бывалому казаку пришлось по сердцу то, как штрафник-дезертир смело посрамил заносчивого обер-офицера.

Каторжане сидели кружком у закопчённого чугунка, ожидая жидкое варево и держа наготове грубо струганные деревянные ложки. Угрюмая баба угнездилась в стороне от них – так далеко, сколь позволяла натянутая от «шнура» цепь. Она отвернулась от мужчин, пониже надвинула тёмный платок на глаза и всухомятку грызла ржаную корку.

– Не пустите ли, робяты, к огоньку меня? – приспросился седой казак.

– А не зазорно с приводными людьми[134] сидеть? – с ехидцей выпалил Ванька Сиверцев.

– Моё дело телячье, – отшутился Пётр, – я над вами караула не несу.

– Рад не рад, а говори: «Милости просим», – поучительно наставил Сиверцева бродяжка Мирон Петров и приветливо улыбнулся гостю: – Садись, служивый. Чай, то ж с утра без маковой росинки во рту? Ложка есть? А то вить гляденьем сыт не будешь.

– Благодарствую. А и верно, без ужина и подушка под головой вертится. Была бы еда, а ложка сыщется всегда, – с весёлой готовностью отозвался Сыч и ловко достал деревянную ложку из-за голенища сапога.

– Здра-а-асьте вам! – взъерепенился Ванька Сиверцев. – Пришёл проведать, а остался обедать. Пустили погреться, а он и детей рад крестить.

Казак сконфузился и начал прятать ложку обратно в сапог.

– Каков ни есть, а тожа хочет есть, – резко оборвал шулера Тихон Бекетов. Штрафник потеснил Сиверцева, освобождая место для Сыча. Извиняющимся тоном добавил: – Тока не обессудь, жранина у нас уж больно скудна. Вода, крапива да картоха-мятуха. А от воды навару, сам знаешь. Одно слово – заболдуйка[135]. Попросту без луку, на крестьянскую руку.

Он повернулся к угрюмой бабе и мягко проговорил:

– И ты, Аграфёна, то ж придвигайся ближе к огню. Чай, ночью не жарко, задрогнешь. Да и похлебай за кумпанию.

– Што ж ты к нам всё, как не родна-а-ая! – с нарочитой ласковостью встрял карманник. – Вон Лизка-жирёха ко всем с дорогой душой, весь свой «шнур» уважила. Потому в этапе не голодует, гладёхонькая, как и была ране. А ты всё корки грызёшь. Така тоща стала, што и помацать не за што.

Бекетов длинно и тяжело посмотрел ему в глаза:

– Всё неймётся, кобелина? Мало ли других баб в партии?

– Да ты никак сам на неё глаз положил? – закривлялся Ванька Сиверцев. – Так и мне охота. А давай-ка мы спор полюбовно решим.

Он шустро достал из кармана затёртую колоду карт:

– Сыгранём на счастье? Чей фарт, того и баба будет.

И юркими пальцами с лихим приговором растасовал колоду:

– Шиш-мариш, никому не говоришь, во все глаза глядишь, а ничего не зришь. Лахман[136]-лах[137] – твои дела швах!

– Попридержи язык, сквернавец. И убери свои гадские карты. Коль сама на то согласится, то – дело полюбовное. А играть на живую душу – дело последнее, – сердито проворчал Мирон Петров.

– Ты что это, дядька Сарай[138], никак загрубил мне? – Вор мигом взбеленился и рванул потрёпанную рубаху на щуплой груди. – Мне, благородному крадуну? Меня перед чесным обчеством срамить вздумал?

Он вскочил с места и замахнулся на старика:

– Щас врежу по бестолковке, шоб знал, с кем дело имеешь, гнида.

– Угомонись! – сверкнул глазами на него Тихон.

Но Ванька топотал за спиной Мирона туда-сюда, сколь позволяла цепь. Вошёл в раж. Гремел и цепями, и голосом:

– А, заступнички! Ну, ну! Лучше поспрошайте-ка старого хрыча, за што его в сумерешные годы погнали берёзки столбовые считать?[139] Не за снохачество ли? А? – остановился, подмигнул колодникам и наклонился к уху Мирона: – Сынок в поле робить, а ты к невестке под подол. Што? Седина в бороду, бес в ребро?

Мирон не выдержал. Палкой ворохнул потухающие угли, набожно перекрестился на взошедшую над потемневшей кромкой леса огромную луну и молча улёгся около костра. Отвернулся ото всех, с головой накрывшись холщовой поддёвкой.

Тихон Бекетов и Пётр Сыч переглянулись. А карманник торжествующе захохотал:

– То-то же! А то прикинулся смиренным лохматником[140].

– Ша! Заткнись, – закаменел скулами Тихон и приподнялся, – а то мигом угомоню.

Карманник боязливо покосился на мосластый кулак верзилы и юркнул на своё место. Бекетов повернулся к каторжанке, мягко сказал:

– Ты, дева, не боись. Тебя против воли никто не тронет.

Но Аграфёна одичалой кошкой царапнула всех острым взглядом и отпрянула. Плотней закуталась в платок и ещё дальше отползла от мужиков.

Все замолчали. И только трескучая россыпь искр беспечными золотыми мотыльками взметнулась в черноту неба. Глухо, насторожённо зашумел лес. Днём такие весёлые и светлые берёзки превратились в мрачных чёрных караульных, обступив острожников со всех сторон.

Тихон Бекетов первым прервал нависшее неловкое молчание:

– Святых здеся нету. Каторга. К нашему бережку не ровные брёвнышки плывут, а всё головёшки да щепочки прибиваются.

Сердито зыркнул на Сиверцева и веско добавил:

– Неча куражиться над товарищами по шнуру. Какие мы ни есть, а всё ж люди. В одной связке идём. И все жаждем одного – испить вину свою каторгой как можно легше да скорее. Пошто тяжелить кандалы-то?

Он запустил ложку в горшок, зачерпнул и попробовал жидкое варево. Кивнул кудлатой головой:

– Готово.

Дружелюбно улыбнулся казаку и арестантам:

– Еда брюхо не ждёт. Навались, робята, пока не остыло.

Пётр Сыч снял с головы шапку и тоже склонил седоватую голову над посудиной. Колеблющиеся языки пламени вырвали вдруг в его сединах безобразный рубец, опоясавший правое ухо. Тихон узрел сие и секунду сидел с открытым ртом. А когда покончили с едой, он обвёл участливым взглядом почти сытые лица и неожиданно спросил Сыча:

– Дядька, каторга расспросов о себе не любит. Но и вечерять-то без говорок скушно. – Он кивнул на рубец: – А ты, сразу видать, казак бывалый. Много чего на своём веку повидал. Дозволь спросить, откель