Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

озерка. Смотрит, в узкой горловине проточки, что вытекает из озерка, верши в воде одна на другой стоят. Подумал: «Одной рыбёшкой поживлюсь. Не шибко, поди-ка, хозяина изубычу»[147]. Забрёл он в озерко, а там со дна ключи ледяные бьют. Сунул одну ногу, аж дыхание перехватило. Переждал, сунул вторую. Рукой нашарил в одной из вершей рыбину. Ухватил скользкого подлещика под жабры и выкинул на бережок. Выскочил сам и сразу впился редкими зубами в брюхо сырой рыбины. Во как оголодал! Вдруг из-за поворота проточки тихо выплыла лодка. В ней двое мужиков, и оба в голос:

– Что такое? Где рыбу взял? У нас обловил?

Пригляделись:

– Ба! Мужик-то не нашенский!

Выскочили из лодки. Один хрястнул «рыболова» по горбу веслом. Другой кулаком по зубам двинул, да так, что старик выронил из трясущихся рук надкусанную добычу. Упал на неё ничком, упирается. Только мужики были не хилы. Подхватили Мирона, связали и приволокли в деревню. Народ сбежался. Все кричат. Ругаются:

– Вишь, шушера! Мы сами только одной рыбой и спасаемся.

Привязали горюну на спину заслонку, чёрную от сажи, да повели по улицам с позором. Бабы колотушками по заслонке колотят, в голос ярятся:

– Воришка поганый! На тебе! На! Не замай чужую рыбу! Не замай!

Еле живого выпустили Мирона из деревни. Два дня кости болели и в ушах звенело. Отлежался в камышах и пошёл дале, до города Ярославля. Победовал-помыкался да и прибился к артели «печальников», что промышляли воровством, попрошайничеством и подделкой липовых паспортов. Как-то взяли бегунца на разбойный промысел. Чтоб к настоящему делу приспособить. Мол, учись, не моргай да на ус мотай. Мирон и вправду не моргнул ни разу от страха, когда увидел сие зрелище. Начинает дело главарь. Приметит «бобра[148] пожирнее»[149], скроит рожу попостнее и к нему. Загнусит жалобно: «Барин, печальник я. Подай горюну Христа ради». Тычет пальцем в небо: «Там тебе, благодетель, воздастся!» Сам мигнёт артельщикам. Тут набегут «юродивые», «карлики перехожие», калеки поддельные, со всех сторон облепят милостивца. Загундят, завоют, завертят. Пока ошалевший барин отбивается от нищей братии, те его быстренько затыркают в глухой угол. Там громила оглянется по сторонам, не видит ли кто. Ежели чисто, то – хрясь пудовым кулачищем по голове «благодетеля». Тот и ноги врозь. Очухается – ан в одном исподнем. Ни шубы. Ни кошеля. Ни паспорта. А «печальники» давно уж разбежались по закоулкам. Ищи-свищи ветра в поле!

Разбойничать и воровать Петров не хотел. Совестился. Потому в артели приладился вырезать из дерева различные побрякушки и ребячьи игрушки и продавать их прохожим на улицах. А чтоб городовые не цеплялись к коробейнику, артельщики сами «выправили» ему «пачпорт». Большую долю прибытка у него отбирал главарь артели – лохматый громила с густой бородой, грубо обкромсанной ножом. Мирон не роптал. Жить можно. Но главарю порядочность бродяги Мирона не нравилась. Прям, ножом по сердцу. Вот и приказал ему: для виду торговать своей мелочёвкой, а самому всего-то поглядывать по сторонам, нет ли откуда помехи очередного «бобра» в углу потрошить? Старик наотрез отказался. Мол, всё одно грех на душу.

Громила с подозрением глянул на него: «Не доглядчик ли в артель затесался?» И взялся прилюдно нож точить да остриё пальцем пробовать. Тут и понял Мирон, что бежать надо, пока бородач не пырнул исподтишка. Улучил момент и удрал от артельщиков. Опомнился возле церкви, присел возле нищих да так и остался просить милостыню на паперти. Священники не гнали, и городовые терпели. Куда больше их заботили те самые «печальники», что промышляли разбоем. Совсем обнаглели «горюны». Что ни день, то случай. А когда те посягнули на очень важную городскую особу, застращали до икоты и обчистили до нитки, шум поднялся невероятный. Городовые начали повальную облаву на «горюнов», заодно загребли и «смиренников-христолюбцев» с церковных папертей. Зацепили и Мирона. А тот особо не возражал и даже возрадовался аресту. Ещё бы! Осенние заморозки на улице, а у него кроме дырявой рубахи, заплатанных портков и засаленной шапки и нет ничего. Намёрзся старик. А здесь какое-никакое, а помещение. Старик свернулся калачиком на нарах, завернулся в тряпьё, угрелся и впервые за время своего бродяжничества крепко уснул.

И чудится ему: небесный свет льётся сквозь решётку сумрачной «каталажки», а в спёртом воздухе камеры – райское благоухание. И явился вдруг младенчик в белой льняной рубашонке. Мальчик с пушистым венчиком кудряшек на белобрысой головёнке.

– Ангел, поди, ребятёнтишко, – умилился Мирон. А мальчонка шустро подбежал к нему на хилых кривых ножонках. Ясно, улыбчиво заглянул в мутные стариковские глаза:

– Не признаёшь, дедунь?

– Василёк… – приласкал внучонка Мирон и прослезился: – Ну, как ты?

– Дедунь, всё хорошо. Как отпел меня батюшка Иннокентий, так меня и вознесло в райский сад.

– Не забижают другие ангелы? Озорники среди них, чай, тож есть? – озаботился дед.

– Ни, дедунь, робяты здеся добрые. Жалеют.

Старик прижал к впалой груди худенькое тельце, потрепал бескровную щёчку мальца, пошарился в кармане рубахи и вынул завалявшийся сухарик. Протянул любимцу последнее угощение:

– На хлебца, пожуй малёхо. Кормят-то здеся хорошо?

Ребёнок взял чёрствую корочку, покрутил равнодушно, и слабый смех его прозвенел серебряным колокольчиком:

– Хлебушка, дедуня, здеся вдоволь. И яблок, и всего прочего вдосталь.

Тут малец огорчённо покачал белокурой головкой:

– Тока почему-то кушать совсем не хочется. А ещё я шибко по маманьке и папаньке соскучился. Отведёшь меня домой их проведать, а?

Ответная тоска по сыну, невестке, внучатам и родным местам остро резанула по изношенному сердцу арестанта. Он смахнул нечаянную слезу и крепко сжал детскую ручонку.

– Пошли, моё дитятко. Скоренько, скоренько, – заволновался старик, заметив, как постепенно гаснет лучезарное солнце за спиной младенца, удаляя дивный сад с наливными яблоками и райскими птицами. Увидел, как в глубине сада медленно закрывается и вот-вот захлопнется резная калитка, ведущая в земной мир. Он почему-то знал это и не сомневался уже ни секунды. Подхватил ребёнка на руки и успел проскочить в узкую щель. Калитка с треском захлопнулась за сутулой спиной. Бродяга не оглядываясь побежал вниз по зелёной горке, где в окружении можжевельника и светлых берёз надменно высился двухэтажный белокаменный помещичий дом. А под бугром, на широкой поляне ютилась до боли родная ярославская деревня, где на самом краю улицы, под развесистой черёмухой укромно притаилась знакомая избёнка. Всё! Дома… «Тс-с-с!» – приложил палец к губам дед. И они, невидимы-неслышимы, тихо отворили дверь. И не удивились, увидев, что домочадцы уныло сидят за скудной трапезой. Фёдор, нахмурясь, подпёр угрюмое лицо кулаком и с мучением смотрел, как многочисленная ребятня безропотно хлебает «пустые»