Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Суку прощу, а этого ублюдка – с глаз долой, – недобро усмехнулся и добавил: – С таким норовом ещё тот вояка будет.

И на следующий день, в волости, записал семилетку в солдатские дети. А как жена через неделю померла, сдал пасынка в гарнизонный военно-сиротский дом. Оттуда уже солдатскому сыну была прямая дорога в Минусинскую инвалидную команду.

Тихон заскрипел зубами, застонал, но тут же опомнился. Огляделся. Рядом беспокойно ворочался во сне Мирон Петров. Около него безмятежно посапывал блудник Ванька Сиверцев. Под кустом боярышника тоже тихо. Бекетов прерывисто вздохнул и прикрыл глаза, призывая сон. Но думы тяжёлыми валунами катились одна за другой по списку службы в той самой Минусинской инвалидной команде…

…Никто и подумать не мог, что в детстве этот рослый, широкоплечий верзила был худосочным юнцом. Нелёгкая служба вытянула в рост, налила силушкой и развернула мускулистые плечи. Служил исправно, хотя и без особого рвения. Играючи, хотя порой было невыносимо тяжко. Не ныл, не жалобился, товарищей по службе не обижал, а наоборот, чем мог, помогал. Числился на хорошем счету у командира Смешилова. Потому как смекалист и в боевых передрягах пулям не кланялся. Так бы и тянул дальше солдатскую лямку рядовой Бекетов, да вышел случай, круто изменивший его судьбу.

Перестали вдруг солдатам положенное жалованье выплачивать. Месяц не платят, другой, третий. Рядовые поговаривали меж собой, что это их командир внутренней стражи, подпоручик Иван Прокопьевич Смешилов солдатские копейки прикарманивает. Зароптали служивые. Ни тебе табаку прикупить, ни чарку в штофной винной лавочке по случаю пропустить. Рухнула у гарнизонных солдат и твёрдая уверенность, что в случае боевого увечья им выдадут на вспоможение деньги из армейской казны. Ибо ведает ими тот же командир. Опасаться стали, что и в случае их гибели семьи рядовых обойдут законным денежным пособием. А как недовольство накопилось, так дело и замутилось. Началось брожение, и пошло движение. Сговорились солдатики, что во время очередного построения потребуют выплаты положенного. Клялись быть заодно и перед командирским гневом не пасовать. Стали решать, кто от их лица осмелится предъявить претензию подпоручику. Остановились на Бекетове. Стали просить Тихона:

– Ты солдат опытный. Всё знаешь и умеешь. Тебя командир уважает, даже по изотчеству навеличивает. Побей за нас челом, а мы уж поддержим. Как один стоять за правду будем.

Согласился Тихон. На следующий день на утреннем построении обер-офицер Смешилов медленно проходил по плацу вдоль шеренги. Загнутый вниз, как клюв стервятника, хрящеватый нос подпоручика вынюхивал нарушителя. Строг командир. Круглые янтарные глаза цеплялись за любой непорядок в обмундировании «инвалидов». Но всё было в должном виде. Груди в тёмно-зелёных мундирах браво выпячены вперёд. На них ярко блистают медные пуговицы. Чёрные кивера – все в ровную линию. Сапоги с крагами начищены до блеска. Не придерёшься…

Тонкие, язвительные губы Смешилова растягиваются в довольную, милостивую улыбку:

– Здравствуйте, молодцы! Всем ли довольны?

Обводит круглыми немигающими глазами лица рядовых, ожидая, когда один из них гаркнет привычное:

– Так точно, ваш бродь! Службу знаем, жалоб не имеем.

Но в ответ тягучая тишина. Напряжённое молчание длится с минуту и неожиданно чей-то дерзкий выкрик взрывает его:

– Никак нет, ваш бродь! Недовольны. Отдайте жалованье.

– Что-о-о?! Кто посмел кричать о деньгах? – гневно сдвигает клокастые брови обер-офицер и отрывисто командует: – Недовольные, выйти из строя!

И вонзает ястребиный взор в каменно молчащую, неподвижную шеренгу солдат. Столкнувшись с гневным взглядом командира, солдаты тушуются и опускают головы. Но вдруг из строя решительно делает шаг вперёд один из лучших солдат инвалидной команды Тихон Бекетов. Он один безбоязненно смотрит в глаза обер-офицера. И тут подпоручик замечает, как восемьдесят повинно опущенных солдатских голов вновь поднимаются. У Смешилова на мгновенье спирает дыхание. Он придушенно шипит:

– Разойтись по означенным местам!

– Никак нет! – отчеканил отказник. – Пока деньги не будут выданы, свои должности чинить не станем.

Дамокловым мечом повисла над обер-офицером жестокая кара за казнокрадство, вызвавшее солдатское возмущение. И тогда он возмутился сам.

– Измена! – завопил командир. – Всех в арестантскую роту!

Дрогнули солдаты. И впрямь, публичное требование денег в присутствии значительного числа воинских людей приравнивается к государственной измене. А значит, и наказание, согласно воинскому артикулу 137, будет крайне суровым. Вплоть до виселицы. Заволновались служивые.

– Чёрт с ним, с жалованьем! Как-нибудь перетопчемся.

Увидел обер-офицер, как замялись солдаты, сразу же воспрял духом и решил сменить тактику. В скрежещущем голосе подпоручика появляются мягкие, укоризненные нотки:

– Солдатушки, детушки мои, али я вам не отец родной? Не я ль забочусь, чтоб вещевое, продовольственное и фуражное довольствие было у вас всегда справным?

Кивера покаянно склонились. Голоса забурчали вразброд:

– Так точно, ваш бродь! Отец родной.

Обер-офицер выпрямил грудь и ткнул сухим, похожим на птичий коготь пальцем в Бекетова:

– Так виданное ль это дело, чтобы вошь шинельная честь командирского мундира порочила? Хватайте, вяжите «заводчика» и будет вам милость моя!

Четверо солдат, пряча глаза от сослуживцев, неохотно скрутили руки «челобитчика». Тихон возмущённо рванулся из рук отступников, презрительно сплюнул командиру в ноги:

– Вор! Вор! Ты думаешь, ваше благородие, я молчать буду? Не буду! Самому командиру Красноярского гарнизонного батальона пожалуюсь, как солдатская деньга к твоей потной лапе липнет. Уж там найдут управу!

Вздрогнул Смешилов и окончательно озлился. Заскрежетал зубами: «Это отребье не устрашить. Неотступный. Избавляться от возмутителя нужно всеми правдами и неправдами». И весело гаркнул:

– А всыпьте-ка, ребятушки, «заводчику» ума в задние ворота! Коль не сдохнет, так будет служить исправно, как расейскому солдату и положено.

Возмутителя протащили сквозь строй и всыпали сто шпицрутенов. И снова ни звука не издал заступник. Словно боль его кто-то лёгким ветром сдувал. Словно рваные раны его кто-то нежной дланью гладил. И только Тихон знал, кто это был…

Всех «отступников» Смешилов выстроил и заставил повторно присягнуть на верность Отечеству, а стало быть, и ему, отцу родному. В тот же день, не мешкая, обер-офицер отправил рапорт командиру Красноярского гарнизонного батальона о покушении «злоумышленника» на свою особу. Пока шли туда-сюда бумаги, Тихон Бекетов отлёживался на брюхе в госпитале, залечивая располосованную спину. Два санитара, что сидели на завалинке, покуривая самокрутки, не уставали поражаться солдату:

– Это ж надоть, один супротив Смешилова! Насмешил…

– Оно, конечно, быть бузуем – дело благородное, но никак не благодарное.

– Эт точно. Подвели сослуживцы. Кишка тонка, а ж… толста. И у кажного душонка, что у мышонка.

– А этот за всех нахлебался и не сломался. Моща!

– М-да, жаль мужика. Теперь у нашего крестничка один путь – в арестантскую роту и на каторгу. А там и не таких обламывали…

– Окстись, дурень.