Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Отец перекрестил сына, безнадёжно махнул рукой и шагнул к выходу.

Ванька взвыл, вновь брякнулся на колени и быстро пополз за ним. Догнал, обхватил трясущимися руками отцовские колени. Жалобно заскулил:

– Тяте-е-енька, откупи-и! Буду тише воды, ниже травы. Воли твоей не нарушу. Хочешь, женюсь на жирной дурынде.

Купец отрицательно покачал седой головой:

– Э… нет, сынок. Близок локоток, да теперь не укусишь.

Но Ванька намертво вцепился в полу сюртука:

– Христом Богом прошу… Нет, маменькой… Ведь проклянёт тебя, изверь. Гореть будешь в аду!

Купец замер, суеверно перекрестился. Отодрал судорожно скрюченные пальцы и с неприязнью оттолкнул от себя сына:

– Нет. Ты, паря, теперя порченный. Нет резону на тебя «экономию»[171] оставлять. Всё дело профукаешь. А капитал, всё одно, придётся теперь завещать на строительство церкви. Чай, отмолят грехи наши тяжкие.

Он требовательно грохнул кулаком по двери, вызывая тюремного смотрителя. Напоследок, не оборачиваясь, бросил через плечо:

– Думки об тебе, аки прах, отряхаю со своих ног. После каторги даже не вздумай ко мне явиться. Не приму.

И громко захлопнул за собой дверь, словно разделил их жизни навсегда. Ванька остервенело рванул шнур ладанки и зло швырнул в закрытую дверь.

– Ну что ж, папаша. Коль, по милости твоей, карта моя бита, то и расчётец с тебя. Поквитаемся ещё…

…Ванька выплыл из своих воспоминаний, почувствовав совсем другой воздух – свежий, густой, таёжный. Глушь лесистых гор окружила кандальников со всех сторон. Дорога пошла по наклонной вниз. Впереди показался бревенчатый настил болот Ирбинского рудника. Кандалы зазвенели веселее. Слава тебе, Господи! Конец этапу…

Часть вторая

Каторжанская околица

Глава первая

Малая Ирба

Охотничья тропа, ранее скрытная, а теперь торная, была утоптана арестантскими и солдатскими подошвами до каменной твёрдости. Она то прихотливо вилась меж буреломных коряжин, то прямила путь по голому целику, то ныряла в юный ёлочный подрост. Наконец, выбралась в окрестность «заводской дачи». Здесь, в таёжном распадке, среди груд ошкуренной коры, торчали трухлявые пни вырубок, а в траве чернели проплешины старых угольных выжигов. Тропа опасливо обогнула пепел разобранной кучи «кабана»[172] и пошла по каменистому склону горы с множеством неровных углублений в скальнике.

Каторжане вопросительно вскидывали головы, и бывалый служивый Пётр Сыч пояснял по ходу:

– Эти выдолбины стародавние. Здесь ещё кыргызские прадеды себе железную руду добывали. А потом ковали, излаживали добрые кинжалы да сабли. Лезвия у них были такия вострыя, что волос на лету рубили. А гибкие, – он восхищённо цокнул языком, – вкруг пояса, як гашник, можно было обернуть. – Поймал недоверчивый взгляд конвойного и для верности указал пальцем на одну из полузасыпанных ям, обложенную вкруговую бурым плитняком: – Энто и есть их прежняя плавильня.

«Связка» арестантов и их конвоиры тут же столпились около древней плавильной печи. С любопытством заглянув вовнутрь, обнаружили остатки железного шлака. Проводник, польщённый их вниманием, приосанился, крутанул прокуренными пальцами кончик седого уса:

– Так мне батя сказывал. А уж он брехать не станет. Только секрет такой ковки теперешние кыргызцы забыли. А гляньте-ка туда! – Он махнул рукой в сторону леса. – Видите старый балаган у подножья горы Железной?

Солдаты и арестанты пошарили взглядом по окрестности, но не сразу заметили в груде сухих веток дряхлую хижину. Крыша развалюхи, покрытая остатками сгнившего сена, скособочилась и грузно осела в прелый хвойник. Рядом с хижиной стояла разрушенная временем доменка-плавильня с шестью маленькими каменными печами. Пётр Фомич значительно изрёк:

– Тут жил русский кузнец-рудознатец Коссевич. Энто он вызнал у нерусей тайность Железной горы. Она всамделе оказалась вся из железа. С Коссевича и завёлся Ирбинский рудник.

Он тронул за плечо стоявшего рядом Бекетова и кивнул головой в сторону круто взмывшего склона горы:

– А вон там вишь пещеру? Энто штольня Екатерины Второй. Бают, допрежь её владелицей была сама царица. Это уж опосля её скончания штольня отошла под государственное управление. Вот в ней, робя, вы и будете корячиться. Добывать полезные руды для Рассеи-матушки. – Он криво ухмыльнулся в сторону конвойных, а внимание каторжан перевёл на зелёную пойму у подножия горы, где искрилась неширокая речка Ирба.

И пока спускались в те места, Пётр Сыч с удовольствием, словно о таинственной женщине-незнакомке, повёл рассказ о непредсказуемости и строптивом нраве таёжной реки. Каждую весну, в половодье, она неприлично разливалась и пыталась подмыть берега, а то и затопить лесную пойму. А когда с гор шла коренная вода, вольнолюбивая река коварно пыталась снести земляной вал и разрушить плотину, которая тугим рабским ошейником стягивала горло её вольной стремнины. Порой строптивица норовила и вовсе изменить русло, чтобы вырваться из зажима безжалостных преград. Петляя и всячески изворачиваясь, беглянка стремилась уйти от подневольного каторжного труда. Но люди расширили и спрямили русло плотины, надёжно укрепили берега каменной насыпью и принудили-таки упрямицу вздувать меха доменных печей и бить многопудовыми молотами в кузнечных цехах. И затем, по хорошей воде, река-каторжанка, надрываясь, тащила двадцатипудовую кладь барок на своём горбу до полноводной Тубы. Оттуда железный груз уже доставлялся на Алтай, на Колывано-Воскресенские заводы.

Рассказывая, казак вроде как жалел таёжную речку, как, впрочем, и огромный пруд, что с рабской покорностью распластался по другую сторону плотины. Сыч с сожалением указывал на его послушную гладь, где люди разместили сколоченные из брусьев «плавучие рогатки» и стянули их между собой железными цепями. Затем для прочности своего сооружения спустили в прохладную глубину тяжёлые цепи с железными якорями. Их острые зубы вспороли песчаное дно покорника-пруда и прочно укрепили плотину от напора бунтующей воды, защитили от наплыва дрянного плавуна.

– Ну а нам пока сюда, – выдохнул проводник, показывая на небольшое поселение на правом берегу Ирбы, окружённое надолбами и непролазным ограждением из рогаток-растопырок[173]. Собой Сыч остался доволен. Как мог, а разговором отвлёк кандальников от тягот последних вёрст этапа. И сам незаметно скоротал нелёгкое бремя службы.

Солдаты направили этап к полосатой будке у въезда в посёлок. К ним навстречу вышел молоденький унтер-офицер, сержант Андрей Гущин. Фельдфебель Марк Щербатов представился и подал ему «партионный список»[174]. Сержант очень внимательно изучил документ и только после этого приказал солдатам открыть узкий проход в ограждении. И самолично, верхом на лошади, сопроводил конвой и каторжан к въездной сторожевой башне острога. Арестанты с любопытным страхом разглядывали окрестные сооружения. Палисадная крепость наглухо отгораживала Ирбинский завод от вольного мира. На углах крепостной твердыни высились на рубленых столбах два грозных бастиона.