Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Пьян, к-а-на-ль-я! Запорю-ю-ю!

– Никак нет, господин фельдфебель! На службе не потреблям, – браво рявкнул тот, стараясь дышать в сторону.

Щербатов шагнул в глубину барака, разглядывая положенные в два ряда нары из расколотых пополам брёвен. На измызганных полушубках, среди лоскутов рванины, лежали несколько каторжан.

– Почто не в работе? Притворщики?

– Никак нет! Оне хворые, – вытянулся караульный. – Оставлены лекарем Ноздрёй, покуль совсем не оздоровятся, а в лекарне чичас местов не хватает.

Барачники суетливо повскакали с нар. Марк Щербатов окинул всех подозрительным взглядом. Некоторые успели накинуть заплатанные полушубки на плечи. Другие дрожали, прикрытые лохмотьями когда-то белых, а теперь донельзя замызганных рубах. Стояли, погрузив по щиколотку босые ноги в чугунных кандалах в мутную, ледяную жижу. Не выдерживая взгляда офицера, потупили глаза, переминаясь с ноги на ногу. Вдруг придирчивый глаз фельдфебеля наткнулся на лохматую башку с плутовской рожей. Арестант непочтительно взирал на него с высоты двухъярусных нар.

Щербатов нахмурился:

– Что за стервец? Как смеет валяться в моём присутствии?

– Эт, ваш благородь, Ванька Сиверцев. Стоять не могёт по причине грызи, – оправдываясь, услужливо соврал караульный и из-за спины показал арестанту кулак.

Ванька тут же схватился за живот, задрыгался в корчах, завыл и для убедительности закатил глаза под корявый лоб. Вот незадача: только сегодня он сунул караульному рубль на опохмел, и охранник оставил арестанта в бараке. А тут на тебе, шмон по всей форме.

Фельдфебель сердито рявкнул:

– Гони подлецов на работу!

Сиверцев рассчитывал в такой дождливый день отваляться в бараке, потому сильно обозлился на въедливого командира взвода: «Пропал рупь! Выщелка пучеглазая! Погодь же! Я щас тебе тоже подгажу!»

Он заговорщицки подмигнул каторжанам. Затем поймал в сальной гриве раздобревшую на острожных кровях вошь. Как только Щербатов отвернулся, исподтишка сбросил «живность» на чистенький мундир потомственного дворянина: «На тебе, чёртова рота, каторжанский подарочек! Прими бегунца[181] на вольный выпас!» Невольный смешок прокатился среди арестантов. Фельдфебель резко обернулся и сразу заметил изготовленную к очередному броску руку наглеца. Щербатов негодующе взвизгнул, яростно затопал ногами:

– Сто ударов мер-р-рзавцу-у!

С отвращением стряхивая с мундира невидимую «живность», он пулей выскочил из барака. Караульный, с трудом сдерживая смех, повёл пройдоху Сиверцева на экзекуцию к «заплечных дел мастеру». Ванька и тут не растерялся, мигнул палачу и посулил кату на «день рождения» пять рублей. Палач вскользь «погладил» спину наказанного арестанта, и не раз лупцованная каторжанская шкура вскоре благополучно зажила в заводском госпитале. Правда, очередная встреча с вислогубым фельдфебелем ничего хорошего Сиверцеву не сулила, поэтому на выписку из госпиталя он не торопился. А обдурить невежественного Зиновия Ноздрю такому ушлому молодцу ничего не стоило. Раненько утром, накануне выписки, Ванька взял и незаметно заглотнул хлёбальную ложку стручкового перца, смешанного с сахаром. Когда лекарь пришёл на обход больных, притворщик лежал на постели, сложив руки на груди и вытянувшись как покойник. Он страдальчески закатил серые глаза под корявый лоб и душераздирающе стонал. Ноздря в раздумье постоял над «больным», а потом махнул рукой: «Ну как такого доходягу в работы посылать? Дай бог, чтоб не окочурился». «Выздоравливал» пройдоха от липовой грыжи целый месяц. Беззаботно и весело. Пока не нагрянул и сюда с проверкой зануда-фельдфебель. Проснувшаяся после придирок управляющего ретивость Щербатова к службе со временем отнюдь не иссякла, а наоборот, перешла в автоматический режим, стала неотъемлемой частью его жизни. Озлобленно застолбилась. И зверел фельдфебель, вымещая злость на всём и вся. Сейчас под руку как раз попал Ванька Сиверцев. Увидел «крестничка», проорался визгливо, помахал ручонками в гневе и приказал отправить в штольню на следующий же день. Пнув дверь наружу, выдохнул на крыльце:

– Быстрей издохнет, сволочь. Лично сам препровожу. У меня не забалуешь.

Тут уж Сиверцев и впрямь понял, что дворянчик не шутит, и надо привести себя в норму, чтобы не загнуться в горе. Ведь за всю свою младую жизнь тяжелее чужого кошелька и картишек ничего не держал. А тут кайло в руках, а руки в кандалах. «Чай, я не Тихон-богатырь. И даж не Мирон-кашлюнец. За день загнусь. И конец…»

С вечера, зажмурившись, он хлебнул натощак ложку сока ядрёного репчатого лука. Покряхтел, умылся горькими слезьми и, на удивление лекаря, буквально за ночь «оздоровел». Нетрезвый Зиновий, провожая щуплого колодника-хитреца, прослезился сам:

– Береги себя, горе луковое!

Глава четвёртая

Первая кровь

А наутро колодники, как обычно, гремя цепями, поднялись в гору и растворились в зеве штольни Екатерины Второй. Ванька, ступив во мрак пещеры, чуть приостановился. Замер на мгновение, почувствовав, как преисподняя дыхнула на него хладом-адом.

– Чё встал? – ткнул его вбок конвойный. – Впрягайся, а то зашибу прикладом!

Ванька собрался с духом и робко поплёлся в утробу пещеры. Чёрную поверхность скальника освещал узкий колеблющийся от взмахов кайла язычок жирника[182] в глиняной плошке. Время от времени с подтёков влажного свода срывались большие, тяжёлые капли и гулко шлёпались на каменистый выступ, от чего тряпичный фитилёк то и дело шипел. Работные люди земляными червями ползли по узким ответвлениям штольни, выполняя заданный надзирателями «урок». Вгрызаясь острым кайлом в осклизлую утробу Железной горы, дятлы-каторжане гулко выбивали из каменного чрева куски чёрной породы с проблесками железняка. Подборочные лопаты глухо скребли о подножный плитняк, ссыпая в тачки сколки породы и мелкий щебень. Звон цепей, колёсный скрип ржавых тачек, смачное чавканье грунтовой грязи и сочный мат солдат и острожников сливались в один жуткий подземный оркестр. Уши заложило. Ванька растерялся, но, увидев «своих», прицепился к ним, пригляделся и начал неумело долбить.

Тихон Бекетов, раздирая о скальные выступы пропотевшую рубаху, на карачках вполз в узкий внулок[183]. С трудом прилепил к козырьку плитняка тусклый жирник. На коленях начал кувалдой оббивать нависшие камни свода и окайливать[184] щербатый забой. От густо сыпавшейся пыли каторжанин хрипло, с запалом, дышал. Снаружи Мирон, тоже задыхаясь от надсадного кашля, отгребал щебень и ссыпал в тачку. Сиверцев, неторопливо тюкавший кайлом по стене, всё равно быстро изнемог. И ещё отчётливее понял, что долго не протянет. Тут он приметил, что надзирающий за ними солдат отлучился вглубь штольни – сопровождать горного инженера и фельдфебеля. Он сразу же отшвырнул инструмент, изобразил изнеможение, прислонился спиной к выщербленной стене и закрыл глаза, чтобы не видеть, как доходяга Петров с надсадой ковыряется лопатой в грязи. «Всё одно скоро помрёт! Ещё бы ничего не слышать…» Ванька зажал уши ладонями, но из круглого отверстия в стене, где работал Бекетов, всё равно доносились гулкие удары