Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– постоянством и беспробудностью. Утренние и вечерние поверки острожников – леденящим ужасом и беспросветным унынием. Потому вскоре ретивость его к службе поубавилась, и он всё больше отсиживался в караульной избе, беспардонно переваливая свои обязанности на плечи младшего унтер-офицера Гущина. А вечером молодой фельдфебель уныло плёлся домой, где тоже не находил маломальской отрады для души и сердца. Квартира казалась ему чересчур бедной и неуютной. Мебель скудной: деревянная кровать, застеленная лоскутным одеялом; круглый стол и пара колченогих стульев с обшарпанными кожаными сиденьями; расшатанный книжный шкаф в углу комнаты. Не радовали глаз и застиранные занавески на слюдяных окнах, прочие мелочи быта. Словом, куда ни кинь, везде клин. Госпожа Казёнка! Скукота!

Как-то он нашёл в книжном шкафу потрёпанные томики Томаса Грея «Сельское кладбище» и «Поль и Виржиния» Бернардена де Сен-Пьера. Со скуки взялся было читать, но любовные африканские страсти сентиментальной четы вызвали у него приступ безудержной зевоты, а кладбищенские элегии окончательно загнали в хандру. Марк зашвырнул томики на полку и больше уже не вспоминал о них. Фельдфебель откровенно маялся, тоскуя по светским развлечениям Санкт-Петербурга. Но снизойти до дружеских отношений с местным «неблагородным собранием» считал ниже своего достоинства.

Наконец, когда одиночное сиденье при тусклом свете керосиновой лампы совсем осточертело, он взвыл и решил снизойти до более тесного знакомства хотя бы с горным инженером Эрдманом и обществом конторских служащих.

Весь местный «бомонд» собирался в доме заводского управляющего Сухорукова. Туда и отправился Марк Щербатов в один из скучных воскресных вечеров. Его, разумеется, в компанию приняли, но сойтись с горным инженером Олегом Дмитриевичем Эрдманом сразу не получилось. Оттолкнули от Марка Щербатова его унтер-офицерская спесь и кичливость дворянским родословием. Олег Дмитриевич сразу же стал сторониться новичка. Куда охотней горный инженер общался с подчинённым надменного фельдфебеля. Молоденький, неизменно весёлый сержант Андрей Гущин был вхож в дом Сухорукова на правах жениха старшей дочери управляющего Антонины. Чтобы досадить своему подчинённому, Марк Щербатов взялся было волочиться за его невестой, хотя ему претила её простота общения и вызывал снисходительную усмешку безыскусный наряд. Дочь Артемия щеголяла в сером платье с длинными кисейными рукавами и в короткой шёлковой кофте без воротничка. Марк пренебрежительно подметил: «Фи! «Синий чулок». Хотя довольно приятной наружности». А тут ещё из-под широкого подола ненароком показалась немного сухощавая нога в простом нитяном чулке, обутая в рабочий кожаный черок с меховой опушкой. Фельдфебель поморщился и с глубоким сожалением опять вспомнил петербургских дам полусвета: «О, где вы изящные ножки в фильдеперсовых чулочках и лайковых туфельках с тонким «каблучком-рюмочкой»? Как шаловливо и соблазнительно вы мелькали в складках длинных узких платьев! – Он ещё раз придирчиво осмотрел сибирскую дикарку: – Впрочем, рот хорош. Губы пухлые, розовые. Лицо свежее, матовое, хотя лёгкая россыпь веснушек на щеках портит его. Что ж теперь? Выбор невелик». Другие девицы, дочери заводских служащих, по предвзятому мнению столичного волокиты, были на порядок хуже Сухоруковской дочки. Они поголовно ходили в тёплых старушечьих душегрейках, круглых юбках из китайки[178], а на голову, под глазетовые[179] платки, напяливали какие-то ситцевые повойники. «Дамы для после штофа хлебного вина», – сделал неутешительный вывод петербургский повеса. На том закончил обозревать «ярмарку невест» и принялся игриво домогаться Антонины. Но дикарка либо не понимала его романтических намёков на любовную связь, либо не хотела их понимать. Она в замешательстве смотрела на него ясным взглядом серых глаз, подёргивала узким плечиком и спешила отойти к отцу, что немало огорчало столичного волокиту.

Впрочем, неудачные ухаживания унтер-офицера с лихвой возмещались радушием супруги управляющего заводом. Дородная Ефросинья Степановна усердно, с материнской заботой, потчевала тщедушного назначенца пышными пирогами с капустой, тушёной брюквой, запечёнными глухарями, копчёной маралятиной и хрустящими солёными груздями. Пришлось ответить взаимностью – принять сибирское изобилие и притерпеться к угару от местной «самоделки». А ещё – перестать чуждаться общества конторских служащих да освоить нехитрые правила азартной игры «Три листа», которой забавлялись маркшейдеры[180] и госпитальный лекарь Зиновий Ноздря. В результате фельдфебель быстро влез в карточный долг к местному эскулапу, но выплачивать его, по столичной привычке, не спешил. Пренебрегал осторожными намёками Зиновия Ноздри, что ежели не стараешься завести друзей, то враги сами к ногам посыплются.

Взять хотя бы управленца Сухорукова, что первым выказывал явную неприязнь к нему. Причём по любому случаю. Но по службе преуспел более всего. Однажды, после вечерней поверки, управляющий заводом оставил его один на один и язвительно заметил:

– Господин фельдфебель, вам не стоит так манкировать своей службой. Дисциплина караульных на заводе заметно упала, и выработка в заводе тоже. А часть каторжан, по неведомым мне пока причинам, вообще не ходит в работы. Вам бы не барствовать, отсиживаясь в караулке, а почаще лично проверять службу своих подчинённых.

И отвернулся от столичного гордеца. Фельдфебель моментально взъерошился, спесиво оттопырил толстую нижнюю губу, но сказать что-либо вслух не посмел. Зато мысленно, на все корки, начал честить Сухорукова: «Вахлацкий плебей! Да как ты смеешь тыкать мне, потомственному дворянину? Аршин с шапкой, а туда же – порочить честь офицерского мундира. А на своём пятна не видишь?»

Он нервно щёлкал лайковой перчаткой по узкой ладошке, скрипел мелкими зубами, в бессилии перечисляя в мыслях делишки, где рыльце у «мещанского отребья» было явно в пушку. Но как ни старался оправдать себя чужими пороками, а умом признавал правоту начальства. Это по его, Щербатова, ленному попустительству среди солдат охраны началось разнузданное пьянство и махровое мздоимство. А потому многие авторитетные «Иваны», сунув мзду в загребущие лапы караульных, целыми днями бездельничали, валяясь на нарах. Марк раздражённо хлопнул дверью и, впервые со времени своего приезда, самолично пошёл с проверкой по баракам.

И только открыл дверь в мужской барак, как длинный, хрящеватый нос фельдфебеля сразу засвербел от застоявшейся, какой-то болотной вони. Он скривился и торопливо прижал к щегольским усикам надушенный кружевной платочек. Огляделся. Крошечное слюдяное оконце скудно освещало сумрачный барак. Он гадливо вступил каблуком хромового сапога в зловонную слизь на земляном полу. Покачнулся на ногах и упёрся сухощавой ладонью в барачную стену. Из мшистой щели бревна спешно выполз соблазнённый запахом свеженины огромный клоп. Марк наклонился над ним, чтобы рассмотреть шевелящуюся точку, но тут же брезгливо отдёрнул руку. Стены и потолок барака кишмя кишели полчищами жирных насекомых. Фельдфебель ужаснулся, отпрянул и увидел караульного, который спокойно дремал около чулана с кайлами и ломами для каторжных работ. Услышав громкие звуки, поднял тяжёлые веки, вскочил, подхватил отставленное в сторону ружьё и с усилием выкатил на фельдфебеля красные