Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Из бойниц настороженно выглядывали дула пушек. Думается, с должным запасом чугунных ядер, картечи и пороха. За стенами этой крепости надёжно укрылись производственные помещения завода, канцелярия, казармы для солдат и бараки для каторжан.

Сержант крикнул караульному на въездной башне, и тот спустился вниз. Ворота заскрежетали, завизжали петлями и медленно отворились. Арестантов загнали в острог. Те неуверенно огляделись и покорно понурили головы. Неприступный островерхий тын из плотно подогнанных друг к другу брёвен и сторожевые вышки на заводской площади не оставляли никаких надежд на возможность побега. Беспорядочная колонна уныло побрела дальше – мимо заводского кабака, продуктовых амбаров, кузницы, дегтярни, конюшни с забитыми рабочими клячами. Вдруг с башни недавно отстроенной деревянной Екатерининской церкви как-то странно брякнул колокол – с каким-то жестяным дребезжанием. Арестанты замерли. Мирон Петров благоговейно перекрестился за всех каторжан, смиренно поклонился острожному святилищу:

– Здравствуй, каторжанская околица Малая Ирба! Прими в свой ад наши грешные души! Будь милосердна к горемычным подневольникам!

Арестантки громко взвыли. Суетливо поправляя на раскосмаченных головах заношенные платки, они рухнули у паперти на колени. Бабы благодарили Богородицу за то, что дала им силы добраться до каторги, и слёзно молили Деву Марию о дальнейшем спасении. Вскоре уже все каторжане хмуро крестили клеймёные лбы, торопливо бормотали молитвы, просили Всевышнего о милости дожить до отбытия наказания.

Конвоиры терпеливо курили. Сами порядком измотались, изнемогли. Считай, этап – своя, солдатская каторга. Токмо разве без цепей. Наконец, каторжане поднялись и направились по одной из улиц, где теснились казённые квартиры для чиновного персонала, конторских служащих, мастеровых, штейгеров[175] и крестьян, навечно приписанных к заводу. Остановились на пятачке возле заводской конторы с широким крашеным крыльцом без перил.

Командир взвода Марк Щербатов осанисто вытянулся, поднял подбородок и чеканным шагом пошёл в контору доложиться о прибытии. Взгляды измученных этапом арестантов уныло проводили его до крыльца и упёрлись в конторские двери. Все ожидали этакого страшилу-управляющего, крепко держащего в жёстких руках хозяйство рудника и преступный работный люд. Но вот двери распахнулись, и на крыльцо, вместе с угодливым фельдфебелем, вразвалку вышел вялый недоросток с мятым, отёчным лицом. Как оказалось, управляющий Ирбинским заводом Артемий Сухоруков собственной персоной. Он равнодушно окинул застывший в недоумении неровный строй и обернулся к Щербатову:

– Господин фельдфебель, каторжанок отделите от партии. А вот этих, этих и этих, – он мельком взглянул на «работную силу» и потыкал пальцем в сторону «связки» Тихона Бекетова и двух соседних, – в работы, в штольню. Остальных – на выжиг древесного угля и заготовку извести. Каторжанок же с утреца вновь пригнать сюда. О них будет особое распоряжение. Сегодня распределите всех по баракам, накормите и отправьте в баню. А вас, господин фельдфебель… э-э-э… простите запамятовал…

– Марк Леонидович Щербатов! – с готовностью откозырял командир взвода.

– …и вас, Пётр Фомич, – управляющий уважительно качнул головой в сторону давнего знакомца Сыча, – благодарю за службу и прошу после тяжких забот, вечерком, пожаловать ко мне на ужин.

Щербатов довольно улыбнулся и горделиво выпятил грудь, а Сыч смущённо покряхтел и озадаченно почесал затылок. Искренне пожалел, что не прихватил с собой парадные шаровары с алыми лампасами да тёмно-синий мундир с Георгиевским крестом. Конечно, этой-то боевой наградой, вручённой ему за усмирение под Оренбургом мятежных кыргызцев, он мог бы сегодня утереть вздёрнутый нос щёголя-фельдфебеля. Да, видать, не судьба. Пожал плечами, подумав: «А чего жалеть-то? Перед кем кичиться? Чуют мои седые усы, что энтот франт як хлебнёт лиха, вся бравада штукатуркой с него и посыплется». А вслух сказал:

– Благодарствую, Артемий, уважил старика…

Глава вторая

И было утро…

Утром солнышко румяным яблочком выкатилось на матово-фарфоровую голубизну неба. Яркие лучи пробились сквозь седой туман в малахитовой пойме. Река разбуженно вздрогнула и, разминая мускулы волн, качнула скрипучую барку. Волна достала привязанный к колышку свежесрубленный плот, и он лениво стукнулся о дощатые мостки. Розовые блики утренней зари мазанули крыши изб и красными искрами загорелись на золочёном кресте деревянной церквушки. Тишина и вселенская благодать.

Вдруг сонную хмарь кедрача всполошила суматошная барабанная дробь дятла. Разбуженная звонким треском, ржаво-пёстрая копалуха[176] заполошно шарахнулась в сторону от сосны, на которой неугомонный «барабанщик» выбивал утреннюю побудку. Упала от страха в росную траву и недовольно заклохтала.

В глушняке под корнями выворотня проснулась бурая медведица. Она сердито заворочалась на мягкой хвойной подстилке логова. Затем осторожно, не разбудив медвежонка, выползла из ямы и по привычке полезла на поваленный ствол кедра. Повернула лохматую башку в сторону рудника и чутко принюхалась к знакомым запахам волглой травы, смолистой хвои и свежего речного ветерка. Но вскоре, как она и ожидала, со стороны человеческого поселения потянуло отвратным душком потного тряпья и прелой обуви. К нему знакомо примешивался неприятный металлический привкус цепей и оружейного масла. Матуха[177] замерла и терпеливо проследила, как вверх по утоптанной тропе поднималась длинная цепочка людей. Всё как обычно. Ничто не нарушало установленный конвоем порядок шествия. Чуть погодя, колодники растворились в скальном отверстии знакомой пещеры. Медведица облегчённо вздохнула, спустилась обратно, толчком разбудила детёныша и уже безбоязненно повела его мимо штольни к дальней речной излучине – лакомиться свежей рыбой.

А в это время в поселении рисовалась своя картина утра. Щурясь от яркого солнышка и морщась после вчерашнего неумеренного застолья, на крыльцо заводской конторы вышли Артемий Сухоруков и Пётр Сыч. Управляющий отдуваясь тёр пальцами щетинистый подбородок и завистливо косился в сторону Сыча. Казак хотя и был не совсем трезв, но бодр и молодцевато подтянут. Он машинально крутил пальцами концы седых усов и широко улыбался, глядя на мятое, похмельное лицо управленца. Но Артемия Сухорукова раздражал не бравый вид приятеля, а бесил породистый вид молодого щёголя-фельдфебеля Марка Щербатова, что трусил сейчас к ним из караулки через весь двор. Сухоруков с неприязнью смотрел на него и вспоминал, как вчера, отведав сибирской «самоделки», настоянной на кедровом орехе, тот махом опьянел. Приятели, подливая ему первача, сначала добродушно перемигнулись. Мол, слаб в коленках, столичная фря. Быстро скапустился. Но это было бы полбеды. После второй рюмки фельдфебель неожиданно развалился на стуле, кичливо оттопырил мокрую губу, высокомерно глянул на сотрапезников выпуклыми глазами и развязно промямлил:

– Вы это… того… Я вам не абы кто… Род Щербатовых от корней лаптем щти не хлёбывал…

Он брезгливо ткнул вилкой в солёный груздь, поднял рюмку, но пить не стал. Вдруг ехидно скривился и медленно вылил содержимое на крахмальную скатерть:

– И бурду вашу пить не буду. Я не такое пивал. Шампань и прочее благородное…