Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Глава пятая

Лебежатник[157]

Ещё долго волоклись кандальники вразброд по берегу Берёзовки. Жажда их уже не томила. Всегда можно было спуститься и хлебнуть речной водицы. Но одной водой сыт не будешь. Последние припасы давно кончились. Каторжане голодали, и конвоиры не утруждали себя понуканием арестантов. Те сами, как могли, спешили до поселения. Тех и других тешила надежда подхарчиться в деревне. Наконец, кандальная партия вздыбила пыль деревенской улицы, разорвала вселенскую тишину стоном-песней, вытянув к обочинам костлявые руки за милостыней.

Сердобольные бабоньки всхлипывали, слушая заунывную песню невольников, сморкались в фартуки и суетливо совали хлеб, яйца, огурцы, куски варёного мяса. Юркий Ванька Сиверцев уже хищно рвал зубами добытую в толкотне курятину, а Мирон Петров и Аграфёна Шапошникова всё никак не могли дотянуться до милостыни из середины партии. Тогда рослый Бекетов решительно отодвинул мосластым плечом самых ушлых попрошаек и потянулся к той милостыньке, что протягивала ему белобрысая девчушка. Тихон наскоро забрал из её махоньких ручонок хлеб, голодно хватанул зубами мякиш. Начал пихать за пазуху варёную картошку. Вдруг детские милосердные ладошки резко отдёрнулись от него. Арестант с удивлением поднял глаза и столкнулся с упорным, ненавистным взглядом плешивого старика с рваными ноздрями и каторжным клеймом на лбу. Тот прохрипел ему в лицо:

– Харэ, изверг, измываться над невинными.

Ничего не понял Тихон, но озлился: «Сразу видать – жигаль[158] варначий. А откуль така злоба на своего брата-каторжника?» Вспылил бузуй, захотел кинуть обидный укор безжалостнику, но не успел. Конвойный со всей силы двинул его прикладом в плечо, загоняя обратно. И Тихон вернулся в строй. Глянул на обочину, а плешивого как не бывало. Тут же и забыл. Не до него сейчас. Тихон поделился едой с Мироном, протянул кусок и картошку Аграфёне. Та с опаской, но снедь приняла. Молча, благодарно кивнула. Ванька Сиверцев усёк переглядки. Вообще приметил, что баба стала ближе держаться к Тихону. И глаза её вроде как потеплели.

Конвоиры провели партию, обогнув глубокую лыву Большой улицы, свернули на травянистую окраину и направили острожников по дороге на Ирбинский рудник – конечный пункт назначения.

Ванька плёлся за Бекетовым и буравил неприязненным взглядом по-солдатски выпрямленную широченную спину. На рваном тёмно-зёлёном мундире солдата-штрафника оттиснулось большое потное пятно. Но Бекетов ничего не замечал и неутомимо топал вперёд походным шагом.

Сиверцев мысленно честил непрошеного заступника: «Чёртов бузуй! Корчит из себя басило[159]. А ведь и не рыпнешься. – Он зацепился взглядом за искалеченную, но крепкую ладонь правой руки солдата и поёжился: – Придавит клешнёй жабры и зажмуришься навек. – Перевёл скользкий взгляд на строптивую каторжанку и сплюнул: – Алям-с-тралям-с! Дура и есть дура! Нашла к кому прислониться. Тут публика почище есть. Сменяла «аристократа»[160] на шерсть[161]. Этот же ни украсть, ни покараулить. Будешь с ним одну баланду хлебать».

Ванька с сожалением посмотрел на крошечный ржаной огрызок в своей бледной, худощавой руке: «Мало. Щас бы кусманчик с каравай надыбать. Вот благота-то для жевалок». Голова закружилась, мысли понеслись в другую сторону, и ему вдруг показалось, что горячий пыльный воздух наполнился ароматом свежей выпечки. В знойном мареве перед глазами поплыла знакомая улица Замоскворечья, обнесённый глухим забором большой родительский дом с духмяными запахами горячих калачей, липового мёда, малинового варенья. Горели медные блики на пузатых боках самовара. А на блюде грудами лежали баранки и печатные пряники. Призрачная матушка чаёвничала за столом – отдувалась и отирала обильный пот батистовым платочком. Напротив матушки тихонько, как серые мышки, прихилились старушки-приживалки. Они беззвучно жвыргали капорский чай и осторожно черпали ложечкой варенье из ближней вазочки. Вишнёвое. На патоке. На другую вазочку с малиновым вареньем на сахаре они даже не смотрели. Знали своё место в купеческом доме. Это варенье не про их честь. Оно для плюгавенького дьячка Архангельского собора, которого батюшка нанял для обучения грамоте купеческого отпрыска. Ванечка смотрел, как зевают и крестят сморщенные рты старушки, и сыто колупал пальчиком сахарную глазурь на румяной булочке. Ему было так скучно, что рот сводило от зевоты. Ровно и тихо тикали напольные часы. За цветастыми обоями лениво шуршали тараканы. Мальчик оживился, когда жирная назойливая муха, что долго кружилась над столом, наконец, осмелела и села на малиновое варенье. Он с интересом, затаив дыхание, наблюдал, как она прилипла к сладкой вязкости. Пленница, трепеща прозрачными крылышками, отчаянно зажужжала. Матушка заметила нахлебницу и серебряной ложечкой вынула её. Сбросила на пол. Придавила ногой в вязаном носочке: «Вот нахалка!» И Ванечка не расстроился, не пожалел несчастную, а громко засмеялся. Какое-никакое, а развлеченьице…

«Что за наваждение? – собрал зрение в кучу Сиверцев и брезгливо посмотрел на чёрный огрызок ржанухи в ладони. Опомнился, быстро сунул жалкий остаток в рот и прерывисто вздохнул: – И чего балбесу не сиделось в сыте и тепле? Вот объедалово-то было! Щас бы калачика макового. Маменькиного… – Но тут же подумал, что сытым брюхом и кончается радость воспоминаний. – Как там в Писании? Благими намерениями дорога в ад вымощена. Выходит, моя дорога в ад каторги начала моститься благими намерениями родителей ещё тогда, в далёком, сытом детстве…»

Ванька начал копаться в памяти: «Ну да. Вот она, первая гнильца: протест на запреты. А то! Обидно ведь. Со двора ни ногой. Злые дворовые кобели спущены с цепи, подворотня наглухо заложена доской. Мол, гляди купеческий сын в щель забора и завидуй беспризорной ребятне. Вон Гришка, «мальчик на побегушках» из папенькиной лавки, и тот вольно играет на улице в «горелки». Выбил битой поставленные на кон коровьи «бабки» и теперь подсчитывает выигрыш. Счастливец…»

Картинка была настолько яркой, а чувство обиды таким сильным, что Ваньке и напрягаться не пришлось. Воспоминания ворохнулись сами, и заклубилось под ногами прошлое – строгое и душное детство…

Однажды попытался было Ванька отпроситься на улку, так только отца разгневал:

– Это голь перекатная без пользы болтается по улицам. А ты, бестолочь, учись! Вот скоплю должный капитал, купцами второй гильдии станем. Заживём!

И вот уже глуховатый дьячок ведёт купеческое чадо в соседнюю комнату для обучения «земным премудростям». Способный мальчишка быстро поднаторел в чтении и чистописании. У него даже выработался чёткий «конторский» почерк. Казалось бы, и учению конец? Но дьячку не хотелось терять плату. Началась тягомотина зубрёжки часослова и псалтыря. Каждую книгу дьячок прогнал по кругу три раза. С того времени Ванька эту книжную кладезь христианских истин возненавидел люто. Наконец, он не выдержал и осмелился пожаловаться батюшке. Тот