Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

нахмурился и немедленно рассчитал пройдоху-наставника. Обрадовался Ванька. А зря! Вечером купец призвал в свой кабинет отпрыска, вонзил острый, как сапожное шило, взгляд в круглощёкое лицо сына и заявил:

– Хватит лоботрясничать. Пора настоящим делом заняться. С завтрева в лавке будешь коммерции учиться.

Бойкий подросток сразу сник. Прощайте несбыточные мечты о детских вольных играх! Душное затворничество купеческих покоев сменилось лавочной кабалой. Шило на мыло!

Сиверцев на минуту остановился и зло поддал ногой камень. Затем грустно усмехнулся и облизнул языком запёкшиеся губы. Ему даже показалось, что он ощутил во рту полынный привкус. Такой горькой тогда показалась подростку обида на чёрствое отцовское рачение:

– Да уж, папаша! Что твоя лавка, что каторга – та же гнуловка[162].

Из года в год безвылазно торчал Ванька Сиверцев в отцовской лавке. Строгий приказчик учил парня безубыточной торговле. Арифметику с выкладкой на счётах Ванька быстро раскумекал. А потом, вместе с отданным в услужение «мальчиком на побегушках» Гришкой, целыми днями сидел за прилавком тесной лавки и тоскливо писал скучные расписки, счета, векселя. Вот уж тягомотина! Одно развлечение подростку – паковать в цветные яркие обёртки залежалый товар. А как Гришку перевели в зазывалы, другая забава стала греть сердце шустрого, смышлёного юнца. Когда приказчик зазевается, – скорее улизнуть из лавки, тайком залезть с Гришкой на чердак и зубиться в карты до умопомрачения. Правда, Гришка ушлым оказался. Затянул барчука в азарт и однажды раз – предъяву на стол:

– Клади на кон копеечку, а то играть не буду. Шелешь-мелешь, мнёшь-трёшь! Не зевай, непуть, масть пошла.

У Ваньки вмиг глаза загорелись, щёки вспыхнули лихорадочным румянцем, лоб вспотел, руки затряслись и ходуном заходили. Играть на деньги! Это ж какой форс! Заёрзал, пошарил в карманах, достал медный пятак и ударил им по дереву: «На тебе аванец!» Впился взглядом в ловкие пальцы зазывалы. Мелькают перед глазами масти, не уследить. Головёнку закружило-замотало, света белого не стало. А Гришке всё нипочём. В глаза смеётся, козырями бьётся. Да как хлопнет последней картой:

– Ваши карты не пляшут. Моя бубновая мазиха[163] кроет твою «сибирячку»[164]. Всё! С тебя червончик, господин хороший.

Ванька плаксиво заканючил:

– Где я тебе столь возьму? Папаша, сквалыга, каждой копейкой пуще грешной души дорожит.

– Ничего не знаю. Карточный куш – святое дело! «Замазался»[165] ты, барчук. Гони проигрыш! – нахраписто наседал Гришка. – Не отдашь, расскажу папаше, как ты копеечки его кровные из лавочной кассы на картёж воруешь.

До дрожи в коленях испугался Ванька. Обнаружит отец недостачу, выдерет как сидорову козу. Это в лучшем случае, а в худшем… О худшем он даже думать боялся. Юнец потерянно сник и захлюпал носом.

Гришка сделал вид, что пожалел должника:

– Подумаешь, папаша денег не даёт. Делов-то с гулькин нос. Сам возьми.

Ванька вылупил глаза. А Гришка понизил голос до шёпота, прикрыв рот колодой замызганных карт:

– Слушай сюда. В воскресенье, во время литургии, незаметно сбеги из церкви, смотайся к ближнему кабаку. Там вокруг крыльца, как битая козырем карта, завсегда пьянь валяется. Пошмонай по карманам, авось и наскребёшь сколь-нибудь. Часть долга вернёшь. Остатки, так и быть, вдругорядь отдашь.

И настал воскресный день. В церкви Параскевы Пятницы собрался к обедне весь окрестный достойный люд. И батюшка с благоговейным удовлетворением приступил к службе. Раб Божий Ванька Сиверцев рассеянно водил глазами по скорбным ликам святых и чувствовал себя неуютно. С одной стороны, томился и изнывал от скуки. С другой – боялся Божьего гнева за мысли о предстоящем дурном деянии. Отчего начинал злиться и нервничать. Рядом, сжимая в кулаке толстую восковую свечу, неподвижно, как столб, стоял отец. На постном лице – сосредоточенные, погружённые в себя глаза. Окладистая борода, тщательно расчёсанная, намазанная деревянным маслом, смешно шевелилась в такт истовой молитве о торговом прибытке. Набожная матушка стояла рядом, но ушла с головой в действо проповеди, то и дело крестилась и усердно клала поклоны.

Ванька встрепенулся, когда священник, перечисляя Моисеевы заповеди, протяжно затянул:

– Не укради-и…

Он сразу вспомнил Гришкин совет и назло всем решился. Оглянулся, неслышно отступил за спины родителей, проскользнул меж молитвенников в сумрачный притвор и улизнул на улицу. Что есть духу добежал Ванька до первого кабака. Видит, и впрямь из дверей питейного заведения на нетвёрдых ногах выполз пьяный солдат. Вытащил из кармана «мерзавчик»[166], выглотал остатки хлебного вина[167], запустил пустой бутылкой в забор, качнулся вслед, не удержался и свалился с крыльца. Но шуметь не стал, а тут же улёгся в травку и мирно заснул.

Ванька огляделся по сторонам. Никого. Подскочил к солдату и трясущимися руками обшарил шинельные карманы. Выхватил кошель и спрятался за угол. И вовремя. Из-за другого угла неожиданно появился городовой. Он привычно делал обход своего участка. Увидев пьяного возле крыльца кабака, остановился, окинул его брезгливым взглядом. Досадливо крякнул и махнул рукой проезжавшему мимо лихачу-извозчику. Вдвоём они грубо зашвырнули солдатика в экипаж, чтобы доставить загулявшего служивого в холодную «пьяную комнату» полицейского участка.

Ванька облегчённо выдохнул: «Пронесло». Открыл кошель и от огорчения присвистнул: «Мелочь». Выгреб копейки и помчался обратно в церковь. Пробрался внутрь и как ни в чём не бывало замер за спинами родителей. Даже бесстыдно покаялся перед Богом. Но молча. Внутри себя.

Утром отдал добычу Гришке-зазывале. Молодчик довольно хмыкнул.

– Давно бы так, – одобрительно похлопал по плечу юнца. – Уважуха! Глядишь, со временем должок и рассосётся.

Ванька был на седьмом небе от гордости. Потом был второй шмон, третий… Так и втянулся. Но, главное, понравилось самому. Ловкий и шустрый, он играючи облегчал карманы своих жертв. Сам себя зауважал. И про себя понимал, отдаст долги, а шмонать не перестанет. Как говорится, коготок увяз, всей птичке пропасть. Правда, купеческий сын тогда ещё не знал, что это дело на языке воров называлось «мочить лебедей». А самих воришек звали лебежатниками. Узнал позднее в «палочной академии»[168], где хошь-не хошь, а на тюремной фене запоёшь.

Однажды, в очередной воскресный вечер, когда Ванька намётанным глазом выстораживал у трактира «лебедя» позажиточней, из дверей заведения шатаясь вышел дородный мещанин в долгополом сюртуке, зелёных перчатках и чёрной франтоватой шляпе. Он рыгнул, вытащил из сюртучного кармана серебряные часы, нацелился мутным глазом на фарфоровый циферблат. Цепляясь за крашеные перила крыльца, тяжело сполз на землю. Качаясь, гаркнул вслед проскочившему мимо экипажу:

– Стой, холера! Твою мать…

Сердито и длинно выругался. В ожидании другого экипажа утомлённо осел на крыльцо, бессильно склонил голову, упёршись бритым подбородком в синий атлас праздничной рубахи. И