Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

громко захрапел. Ванька обрадовался: «Жирный карась! Повезёт, сразу рассчитаюсь с Гришкиной кабалой». Метнулся к жертве и торопливо полез в карман. Вдруг мещанин очнулся, выпучил на юнца мутные глаза, вцепился жирными пальцами в рукав. Как ни дёргался Ванька, но вырваться не удавалось. Мещанин размахнулся другой рукой и хрястнул паренька кулаком в ухо. Громко, призывно заорал:

– Городовой! Грабют!

Из-за угла тут же раздались угрожающая трель свистка и топот сапог по булыжной мостовой. Городовой грузно навалился на худосочного купеческого отпрыска, скрутил и связал руки, доставил, как положено, в тюрьму полицейской части. После короткого допроса дали знать о происшествии отцу…

…За воспоминаниями Сиверцев не заметил, как Тихон Бекетов сбился с походного ритма. Может, приустал, может, пот извёл солдатское тело. Но Ванька ткнулся в его спину, как баран в дубовые ворота. Тихон хмуро оглянулся, хотел показать кулак, да раздумал. По мутному взгляду, упёртому в дорожную пыль, он понял, что Ванька «поплыл». И где сейчас его мысли, одному богу известно. А тот отскочил от спины солдата мячиком – даже не заметил тычка. Глубоко утонул в своей злости на отца.

«Тоже мне, папаша! – сквозь зубы цедил уязвлённый сын. Звякнув цепями, поднёс к корявому лицу руки в тяжёлых кандалах. Внимательно, как впервой, осмотрел намертво заклёпанные штифты в проушинах оков. – Благодарствую, отец-двуличник, за железные браслеты. Ты, богомолец, как святоша Исаак возложил родного сына на жертвенник. Только идол твой – деньги. Алтарь – купеческое величие… Ведь мог же, мог отмазать меня от каторги… Мог. Но не пожелал. Нет места сыну в твоей божнице…»

…Арестантская комната, куда засунули юного воришку, была самым убогим помещением во всём полицейском участке. Злые языки не зря прозвали её «клоповником». В одном тёмном углу стояла развалившаяся кирпичная печь, в другом – большая зловонная кадка для телесных нужд. Середину занимали нары из толстых досок, до глянца отполированных задами сидельцев. В крошечном оконце с осколками битой слюды по-разбойничьи свистел пронзительный ночной ветер. Несмотря на холод, повсюду кишмя кишели выносливые кровососы и с удовольствием сигали на «свеженького». Ванька сел на нары и зарыдал. Горько и безутешно. Изредка прерываясь на «военные действия» против кусачей армии.

Утром дверь камеры заскрежетала ржавыми петлями. Тюремный смотритель впустил человека в длиннополом сюртуке и с саквояжем в руке. Его лицо было трудно разглядеть. Густая тень от пыльного картузного козырька длинно падала на лоб и глаза посетителя, а подбородок скрывался под намотанным на шею шёлковым шарфом. Когда же он снял картуз и размотал шарф, перед арестантом предстало знакомое бледное лицо в обрамлении пышной бороды. У Ваньки подкосились ноги:

– Тятя-я-я…

Старик молча смотрел на юнца, а потом заговорил сухим, бесцветным голосом. Слова произносил равномерно и упорядоченно:

– Ну што, олух? По кривой дорожке пошёл? То-то же! Слушайся теперя «барабанной шкуры».

Тюремный смотритель нахмурился и недовольно скривился. Купец посмотрел на него, вынул из пухлого кошеля трёхрублевую ассигнацию и выразительно пошелестел ею:

– Постой, служивый, за дверьми. Мы с сынком в спокое потолкуем.

Смотритель с жадностью выхватил из рук солидного визитёра купюру, но меры предосторожности предпринял:

– Лады. Я вас запру. Покалякайте, но недолго. Избави бог, нагрянет проверяющий.

Лязгнула затворами дверь за его спиной.

– Стыдобище-то! – тут же в голос завопил отец. – Купеческий сын – вор! Каб не матушка, потатчица твоя, ноги моей здесь бы не было. Вот умолила навестить «кровинушку», – передразнил он манеру матери и вынул из саквояжа свёрток. Развернул, достал калач: – На вот. Гостинец тебе прислала.

Проголодавшийся Ванька впился зубами в запашистую мякоть. Купец хмуро, с настороженным видом, выждал, когда паренёк слизнёт последние крошки с ладони, и продолжил веско и внушительно:

– Дал я ей в этом слово своё. А слово моё честное, крепкое. Купеческое.

– Как матушка? – пристыжено вопросил юнец.

Купец торжественно и размашисто перекрестился:

– Дённо и нощно слезьми умывается. Просит святого Дисмаса[169] милости для тебя, – вздохнул и погрозил пальцем в сторону сына: – Это она тебя сповадила. Заластила. Вот и не захотел сидеть в лавке, вот и сбился с пути истинного…

Ванька поднял глаза на строгое отцовское лицо, жалобно всхлипнул и рухнул на колени перед отцом:

– Тятенька, тятенька… Забери отседова…

Он ухватился за полу тёмного сюртука, зашептал горячо, отрывисто:

– Мне смотритель баял, дело миром можно уладить. Сунуть деньги пострадальцу, он и отступится. Заберёт жалобу из суда.

Но купец оторвал от себя трясущиеся руки и раздумчиво протянул:

– Оно, конечно, копейка и каменную стену прошибёт… Можно бы, но нужно ли?

Он холодно посмотрел на паренька и с горечью спросил:

– Мне зазывала сказывал, это ты и из кассы деньги таскал. Вправду ль?

Ванька повинно повесил голову.

Купец заскрежетал зубами и начал, как железным прутом, больно тыкать пальцем в Ванькину грудь:

– Эт надо ж! Родного отца обокрал.

– Я, тятя, тока копеечки брал.

– Брешешь. А я в ящике прилавка боле сотни не досчитался.

Ванька взмолился:

– Тятя, истинный крест не я! Это Гришка.

Отец сухо оборвал его:

– Гришка – паря честной. У кабацких пьянчуг по карманам не лазил.

А ты из веры вышел.

Он мерил длинными шагами грязные плахи тюремного пола, суетливо перебирая пальцами пряди окладистой бороды и укоризненно качал головой:

– Эх! Какая планида тебя ждала! Я ж тебе невесту присмотрел. Дочку Матрёны Ивановны. Помнишь?

Парень вспомнил дочь купчихи Марочкиной. Случайно встретился с ней, когда они с зазывалой Гришкой прогуливались по Пятницкой. Барышня объёмная, как сорокаведёрная бочка, прела в парчовой душегрее под жаркими лучами июльского солнца и лузгала семечки. Жирные телеса распирали плотную алую ткань сарафана, а из-под богатого жемчужного убруса[170] оценивающе липли к встречным лицам кавалеров крошечные сальные глазки. Под губастым ртом колыхались три подбородка. Круглое, как луна, лицо было густо наляпано слоями белил и румян.

Ванька содрогнулся и неожиданно для себя брякнул:

– Залежалый товарец, папаша. Она ж перестарок.

– Ну и что? Ночью все кошки серы. Хари-то в темноте, чай, не видно. Зато за ней Матрёна Ивановна двадцать тыщ давала. Копейка в копейку! И всё без прекословий и споров. С нашим вам удовольствием.

Старик осуждающе покачал седой, стриженной в круг, головой:

– Эх, дурак ты, дурак! И сам пропал, и отца изубытил. Кабы эти деньжищи да мне в руки… Я б такой торг развернул! Купцом второй гильдии мог бы стать. А там…

Он отчаянно махнул рукой, глубоко вздохнул, достал из-за пазухи маленькую нательную иконку святого Дисмаса, настойчиво склонил сыновью голову и повесил на шею ладанку:

– Прими же последнее материнское благословение на благочестивую жизнь. Глядишь,