Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

И тут во двор выходит толстая неопрятная бабища, широко зевает и орёт на всю улицу:

– Матрёна! По-о-ра скотину по-и-ить!

Увидела у хлева невестку с мальцом, всплеснула пухлыми ладошками и истошно заголосила:

– Гляньте на неё, люди добрые! Мало того, что крапивника[154] нагуляла, так она ещё лакомства для своего блудёныша со стола тащит.

Подбоченилась, погрозила съёжившейся невестке кулаком:

– Погоди ужо, страмина! Вот придёт Назарушка на побывку, поглядит, как ты честь мужнину блюла. Будет с тебя взыск.

На её вопли вышел из дома свёкор, грозно сдвинул брови и рявкнул:

– А ну, халда, р-растаку-ут твою мать, неча своего ублюдка облизывать! Будя от работы отлынивать!

Как ошпаренная, отскочила Матрёна от сына, угодливо замахала на него руками:

– Пошёл в закуть, гнусь! Позорище моё!

Малец поначалу не понимал, отчего это маманька такая разная. На людях – злая или равнодушная, с глазу на глаз – добрая и ласковая. А тут ещё уличная ребятня взялась пальцем тыкать да злобиться:

– Выблядок! Выблядок! Тебя мамка незнамо с кем приспала. Мы с тобой водиться не будем.

Ничего не понял Тишка. Но обидно стало до слёз. Заревел, к матери жаловаться прибежал. Мать было протянула к нему руки, да оглянулась на свекровь, что горою высилась на крыльце, и больно хлестанула сына мокрой ветошью по губам.

А ночью, в закути, где им место выделили мужнины родители, она вновь мочила повинными слезами ребячьи вихорочки. Ласкала, целовала и баюкала, как грудничка. Тишка не был против. И что-то начинал понимать. Потом, когда мать посчитала, что ребёнок крепко уснул, она тихо сползла с полатей на пол. Бросилась на колени перед образами, долго крестилась и билась лбом о половицы. Тишка замер и со страхом слушал шёпот матери, что плакалась Матери Небесной:

– Заступись, Матерь Божья! Всего-то едину ноченьку я и побыла законной жёнкой. Наутро мужа деревенский мир под «красну шапку»[155] сдал. А как не стало кормильца, так и житья от свёкров не стало. Косятся, лишним куском попрекают.

Брякнула входная дверь. Видимо, кто-то из домашних отправился во двор к нужнику. Мать затаилась. Выждала, когда вновь стукнула дверь, за печью тяжело заскрипела кровать, и раздался густой храп свёкра. Тишка не выдержал, стал выглядывать из-под одеяла. А мать снова жалобно всхлипнула и продолжила:

– А от Назара весточки никакой. То ль жив? То ль лежит ужо под ракитовым кустом? То ль солдатка я? То ль солдатска вдова? Неведомо. Не взыщи, Пречистая. Ты – терпеливица, а я вот не утерпела. Согрешила. Выслушай моё покаянное слово и прости мя, грешную.

Мать поднялась, скрестила на груди руки и вроде просветлела разом:

– Как-то пошла я по землянику. И тут, как на грех, на лесной тропе встренула парня. Постояли. Поговорили. И таким он мне показался славутным[156], что душа замлела! Нас будто бес толканул друг к другу. Пролюбились весь день. К вечеру распрощались, даже имён не спросили. Да и ни к чему оно. Обмолвился только, что сам из соседней деревни и что его силком женили.

Тут она призадумалась, с вызовом посмотрела в глаза Богородицы и бесстыдно призналась:

– Видит бог, едину сладкую встречу с молодцем провела. А такой счастливой никогда ране не была. Уж больно парень ласковым оказался. Мой-то спьяну ещё до замужества меня бабой сделал. И не ласкал никогда. Тока своё брал.

Она гадливо сморщилась и понурилась. Снова подняла заплаканные глаза к образу и призналась:

– Да я об этом согрешении сроду б не пожалела, кабы не забрюхатела. Боялась, что свёкры со двора сгонят. А мне, сама посуди, некуда позор свой нести. К родителям? Взашей вытолкают. Вот и терплю. Роблю на свёкра, хуже батрачки. Лишь бы сыночка доростить. Махонький ещё.

Она высморкалась в подол ночной рубахи и боязливо оглянулась на чёрный провал входной двери. Ещё тише зашептала:

– А пуще всего другой страх берёт. Вдруг да объявится муженёк мой богоданный. Как виноватиться перед ним? Научи, Пречистая…

Сквозь дрёму слушал Тишка странные откровения, и ребячье сердце заломило от острой жалости к своей непутёвой и беззащитной матери. Недетское понимание нескладной женской доли словно озарило его. Он чувствовал, что сейчас сам захлюпает носом. Но случилось обратное. Он сдвинул брови и твёрдо, по-взрослому, просипел:

– Нет уж, маманя, я тебя никому в обиду не дам.

В этот же год заявился на побывку солдат Назар. Хоть и был сам заражён срамной болезнью, а обиды от изменницы-жены не потерпел. Недолго думая, подвесил супругу за руки и за ноги к перекладине полатей, над печным огнём, и стал медленно поджаривать:

– Чуешь свою вину, сука? Меня, геройского солдата, перед обчеством осрамила?

Мать стонет. А свекровь подзадоривает сына:

– Не прощай, Назар, беспутную. Так и надо ей, блудодейке!

Тишка вскипел за издёвку, кинулся на мучителя с кулачонками:

– Не тронь мамку!

Назар с размаху пнул его сапогом под худой зад и отшвырнул к печке, прямо на груду берёзовых поленьев. Малец вскрикнул от боли, но сдаваться и не подумал. Схватил полено, вскочил с криком «Не тронь!» и огрел по хребту отчима. От неожиданности Назар даже не почувствовал боли. В ярости сгрёб за шкирку мальца, поставил перед собой. Издевательски сузил глаза:

– Вишь, каков герой! Лады! Спущу с вешала потаскуху, коли сам выдюжишь сто ударов, – и швырнул Тихона к кровати. Рявкнул свёкру:

– Плеть!

Нетерпеливо вырвал кнут из рук отца и стал наотмашь хлестать по спине мальчишки. Тихон стоял как вкопанный, намертво вцепившись в спинку кровати. Солдат, время от времени, устало вытирал пот, пытливо заглядывая в ребячьи глаза: не выкатилась ли «золотая» слеза? Но Тихон терпел, не кричал от жгучей боли. Лишь кривил побелевшее лицо и постанывал. Из закушенной нижней губы сочилась кровь. И чем упорней крепился «блудёныш», тем больше стервенел рогач. Лупцевал ребячьи лопатки до той поры, пока они не побагровели от крови. Первым не выдержал свёкор. Подскочил, выдернул из сыновних рук плеть, оттолкнул его от обвисшего на руках худого мальчишеского тела:

– Будя! И бабу спусти на пол. На каторгу хочешь загреметь, что ли?

Назар огрызнулся:

– Сами сымайте, коли жалость берёт.

Пока родители снимали с вешала его обеспамятевшую супругу, Назар отцепил тонкие пальцы Тихона от кроватной спинки, подтянул к себе тело строптивца. Пристально рассмотрел скуластое лицо «крапивника». Тёмные глаза смотрели на отчима прямо и открыто. В облике Тихона не было ни единой безвольной материнской чёрточки. Назар язвительно заметил:

– И впрямь, в проезжего молодца…

Оттолкнул от себя мальца и