Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Казак смущённо кашлянул в кулак:

– Отчего ж бывальщину не рассказать. Не велик труд, а вечор скоротаем.

Он достал трубку из кармана штанов, неспешно набил её табаком из полотняного кисета. Вытянул горящую веточку из костра. Прикурил, пыхнул едким махорочным дымком. Обвёл нетерпеливых собеседников отрешённым взглядом. Пригладил густые усы и лукаво прищурился на слушателей:

– Было это со мной в те поры, когда нас, казаков Саянской станицы, услали в оренбургские степи усмирять инородцев-кыргызов. Те вроде как заартачились склоняться под руку русского царя-батюшки. А заводчицей мятежу была ханская жёнка Бопай. Безбоязно вольничала в степи. Не приведи бог с такой в бою столкнуться. Лютая вояка. Сама водила отряды на русские укрепления. Вырезала всех под корень. Ни старых, ни малых не жалела. Свирепая была, как росомаха.

Сыч задумался и замолчал, слегка пощипывая лихо закрученный ус. Затем оглянулся на Аграфёну и понизил голос:

– А видная из себя, навроде вашей. Такие ж богатые вьюнки и глазищи прельстительные. Одно слово, нечистая сила.

Слушатели затаили дыхание. В напряжённой тишине недалеко от стоянки неугомонно журчала говорливая река. Из глухо шумевшей тайги отдалённо, как протяжный вздох замученной каторжанской души, ухнул бессонный страж ночи – филин. Ванька Сиверцев вздрогнул и боязливо поёжился:

– А не брешешь? Баба, да ещё и вояка?

Сыч сердито нахмурился:

– Брешут псы. А я не кобель цепной. Вправде своими глазьми видел нечестивку. Така лихота, не приведи осподи!

Сыч сделал глубокую затяжку, медленно выпустил сизый дымок, задумчиво продолжил:

– Дык, вот. Стояла наша сотня у реки Тургай. Не ждали, не гадали, как вдруг войско ханши Бопай враз налетело. Как саранча. Туча тучей. Тьма тьмою. Секлись мы с инородцами цельный день без передыху. Бачу, баба на рыжем коне вьюном в куче вертится. Сабля молоньей[141] в небе сверкает. Я к ней. А ханша как зыркнула на меня своими чёрными глазищами, я и одеревенел. Ровно морок на меня навела. Стою столбенём, не могу шевельнуться. Тут она меня и полосонула лезвием прямо по башке. Я с коня – брык и наземь. Наскрозь обеспамятел. А когда вошёл в разум, глянь, ночь ужо. Небо в морочных тучах. А в просвете часты звёздочки, словно горох по тёмной скатёрке рассыпались. Поднялся, огляделся. Зрю – костры в отдаленьи горят. Толь казачьи, толь киргизцев. Слухаю, по-русски гомонят. Сам себе кумекаю: «По ходу наши отбились от нерусей». Спохватился: «А пошто это я чичас не набеси? Та киргизка на скаку со всего маху рубанула». Пощупал башку – лоскут кожи возле уха болтается. Понял, скользом узонуло лезвие по макитре.

Казак снял фуражку, пальцами ощупал рваные узлы рубца:

– Спасибо, что ухо не стесала. Ничо, зажило как на собаке. Сам в живности, и слава богу!

Сыч расстегнул ворот гимнастёрки, вытащил висевший на шёлковом гайтане медный крестик. Перекрестился и благоговейно поцеловал:

– Истинно баю. Крест святой руку нечестивки отвёл.

Ванька Сиверцев от байки загорелся, а недоверие всё одно выпалил:

– Баланду травишь[142], бабай. Ну, баба-вояка, куды ни шло. А нечисть откуль? Тот морок у тя от страха, пустобрёх.

– Стар я для пустобрёха, – покачал седой головой казак и понизил голос почти до шёпота: – Слухай сюда, зубоскал непутний. Значится, прилепил я кожу к черепушке. Сижу. Думаю: «Надо морду от кровяки смыть и робятам объявиться. Энти винопивцы за упокой моей души всё зелено вино[143] вылакают. Знаю их, пропойцев, шиш пайки винной оставят». Пополз, а в башке мутится. Чую, рядом Гнедко фыркает. Позвал. Коняга умный, сам на брюхо лёг. А как я перевалился, поднялся и понёс мя. Лежу на ём, как куль с назьмом, и потихоньку к реке правлю. Подбредаем к плёсу, а тут луна из-за тучи, как из кармана, выпала. Да така ядрёна, здоровуща! Всю округу до травинки высветила. Глянь, а на коряге у воды баба спиной ко мне сидит. Сама белая-белая. Кожа под луной, как чешуя серебрится. А волосищи… – Казак кивнул головой на куст, под которым укрылась Аграфёна, и вновь понизил голос. – Как вон у вашей. Вьюнки на голове целой копной. И она их серебряным гребнем чешет. Водяниха… Туды её в купель.

Все тоже невольно обернулись в сторону каторжанки. Но под раскидистым кустом сгустилась безмолвная чернота. Арестанты разочарованно переглянулись и снова уставились на казака.

– Ну и чё? – нетерпеливо ерзанул на примятой траве Сиверцев. – Трынди, что ль, дальше-то.

Казак немного помолчал, выпустил новый клуб махорочного дыма и скосил лукавые глаза на любопытника:

– Гнедко мой аж попятился. Заржал. Водяниха оглянулась. Глянь, а это ханша Бопай. Смотрим глаза в глаза. Чую, ея чёрные омуты затягивают мя внутрь, последних сил лишают. И вдруг она улыбнулась. Нехорошо так оскалилась. Зубы у ей не человечьи… Мелкие. Острые. Щучьи. У меня аж под ложечкой похолодело. А как захохотала, мои волосья на башке сразу дыбарём! И Гнедко захрипел, на дыбы взвился. Водяниха тут бултых с коряги в стрежень, и адью…

Бекетов добродушно усмехнулся в мягкие усы и прилёг на подстилку. Покосился на карманника. Тот, забывшись, подался всем телом к рассказчику, разинул рот и замер. А казак продолжал нагонять страху:

– Я без оглядки вскачь по степи. Свалился около ближнего костра, мычу от перепуга. Братцы-казаки, слава богу, подобрали. Вина в рот влили. Башку обмыли, тряпками перевязали. Видит бог, – Сыч торжественно перекрестился, – в скольких сражениях ни бывал, а такой жути не видал!

Он заглянул в круглые от ужаса глаза Сиверцева и хитро прищурился:

– Так что, милок, не шибко зарься на неуступу. Иная баба, ежели крепко озлится, похлеще мужика будет. Столбняком угостит, не пожадится…

Один из арестантов согласно хохотнул:

– Даж не рыскуй, Ванька! Эта варначка своего-то мужика ухайдакала. А тебя и вовсе прижулькнет, как цыплёнка. Пикнуть не успеешь. Верняк!

– Алям-с-тралям-с! Нешто я с бабой не справлюсь? И не таких шалав обламывал, – огрызнулся карманник, зыркнув на куст боярышника. Затем притворно зевнул, прилёг, укрылся курткой и замолчал.

– Ша, братовья-арестанты! Отбой… – закрыл беседу Тихон и повернулся спиной к догорающему костру. Разморило и казака-рассказчика. Кряхтя и покашливая, он поднялся и побрёл к дереву, где его заждался верный Гнедко. Вскоре от костра послышался на все лады мирный мужицкий храп. Только Мирон Петров долго не мог уснуть. Бессонную память горько бередила беда, что накликала ему свою каторжанскую тропу. Под шум чёрно-белых, кривовато-тонких сибирских берёз он ясно увидел родные ярославские, в два обхвата, белоснежные стволы, что каждой весной спасали берёзовым соком изнурённую голодом крепостную детвору. Сладостно-то