Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

щи из рубленной кислой капусты. Но дети не капризничали. Они понимали – выдался недород, нечего привередничать. Терпи до новины. Только годовалый несмышлёныш куксился, просил есть. Мирон ласково погладил последыша по русым волосёнкам, а Василёк протянул братишке заветный сухарик. Изумлённая невестка вдруг увидела, как радостно заагукал и потянулся ручонками к пустому углу ребёнок. Что за чудо?

И чудо, и божье провидение. Чистая, невинная душа младенца видела невидимое…

Громко хлопнула тюремная дверь и разбудила старика. Видение исчезло. А перед Мироном стоял надзиратель, который отправлял попрошаек на дознание в земской суд. Вот и настал черёд Мирона Петрова. Он вытер рукавом мокрое от ночных слёз лицо, незаметно порвал липовый «пачпорт» и смиренно предстал перед земским исправником с тремя заседателями.

– Беглый? – грозно спросил его важный исправник.

– Нет, – открестился от ненавистного помещика Нарышкина Мирон.

– Как прозываешься? – нетерпеливо допытывался заседатель, искоса поглядывая на циферблат карманных часов.

– Не помню. Головой скорбен. – Мирон сокрушённо покачал седой головой и развёл руками.

– Чьих будешь?

– Сиротствую с малолетства, господин хороший. Родства не знаю.

– Почто бродяжничаешь? – строго посмотрел на Мирона через благородное пенсне другой заседатель.

– Дык дома не имею, а пропитание себе добывать надобно.

Суд был коротким. Исправник не стал заморачиваться розыском хозяина «живой собственности». Вздохнул и коротко сказал:

– Всё ясно! Пишите: «Иван Непомнящий. Бродяга. Приговорён согласно закону «Об отсылке в Сибирь на поселение бродяг и преступников».

И Мирон Петров, в числе прочих «печальников», отправился топтать Сибирский тракт. В Минусинской пересыльной тюрьме его отделили от партии этапников и вместе с другими «избранными» погнали на Ирбинскую каторгу. Вот и вся недолга…

«Набродяжил, непутёвый. Лежи вот таперича, гнус корми, – слезливо заключил воспоминания старик, отвернулся от костра и сам себе приказал: – Спи ужо! Ишь, расквасился. Энто ещё каторги не нюхал. А чичас, считай, повезло. В одной связке с бузуем[150], как за каменной стеной…»

Глава четвёртая

Бузуй

Тихон Бекетов проснулся под утро от того, что «шнур», к которому он был прикован, дёргался и цепь недовольно позвякивала. Он поднял голову и огляделся. Край бледного рассветного неба розовел нежной арбузной свежестью. Солнечные лучи тепло золотили зелень берёзовых листочков. И первый щебет разбуженных птиц весёлой трелью рассыпался по округе.

Измученные дорогой каторжане крепко спали. Густой храп, сонное бормотанье были ответом жизнерадостному птичьему призыву. Рядом с Тихоном, свернувшись калачиком, вздрагивал и всхлипывал во сне Мирон Петров. Его поддёвка сползла со спины, и бродяжка ёжился от предутренней сырости. Бекетов приподнялся и заботливо прикрыл его одёжкой. И тут обратил внимание, что место Ваньки Сиверцева пустует. А за кустом, где устроилась на ночлег Аграфёна Шапошникова, слышались возня, сдавленный стон, надсадный хрип. «Ванька бабу сильничает», – шибанула в голову догадка. Ярость обжигающим кипятком ошпарила его и заставила вскочить. Так и есть. Вор, натужно хрипя, навалился на молодуху. Одной рукой прижал за горло к земле, другой за ноги лапает, подол задирает. Аграфёна глухо стонет, изворачивается, ногами сучит и рожу Ванькину ногтями карябает. Тихон за цепь сдёрнул насильника, приподнял за грудки и хрястнул кулаком по скуле. Ванька свалился наземь, просительно заскулил:

– Что ты жмотничаешь? Изголодался я, а баба – не калач. От неё не убудет, на всех хватит. Отряхнулась да пошла. А мне облегченье, а?

– Тьфу-у ты, плевок вонючий! И слушать-то тебя говядно[151].

Аграфёна дрожащими руками поправила тёмный платок на взъерошенных волосах. Медленно поднялась с земли. Шатаясь, подошла к вору, набрала полный рот слюны и с ненавистью харкнула Ваньке в лицо.

– Ах ты шалава! Здря на рога полезла![152] Ну, будет те обратка![153] Ещё сочтёмся! – рванулся к ней бешеный Сиверцев. Но, увидев перед носом кулак бузуя Бекетова, поспешно отступил назад. Стёр плевок с лица рукавом. Смерил каторжанку уничижительным взглядом, зло процедил:

– Много о себе мнишь, лохудра каторжанская! Чай, почище тебя видывал. Купчихи и те на шею вешались…

Криво ухмыльнулся и предупредил:

– Погодь, погодь. Придёт время, будешь лытки мне мыть, ополоски пить да за счастье почитать.

Аграфёна полоснула Сиверцева ненавидящим взглядом, снова выпустив кошачьи коготочки.

Но Бекетов примирительно сказал:

– Ты, баба, не шибко серчай на парня. Он ещё зеленцо, как гусячье дерьмецо. Сама посуди, мужик с голодухи и дырке в заборе рад. А тут ты рядом, пригожая да ладная. Вот и сорвался, дуралей.

Он крепко тряхнул для острастки вора за шиворот и добродушно прогудел:

– Но сейчас он в разум вернулся и молит не держать на него зла. Верно, дурашка?

Сиверцев покорно кивнул головой и напоказ понурился.

А Бекетов, уже с укором, обратился к бабе:

– Ты тоже хороша, дева. В одной связке с нами который день идёшь, а всё на особицу держишься. Слова из тебя палкой не вышибешь. Взглянешь, как крапивой ожжёшь. Привыкай, не гнушайся товарищей. Будет тебе заступа. Не звери, чай.

Но Аграфёна исподлобья глянула на них, как раскалённым шилом насквозь проткнула. Гордо отвернулась и ушла под куст боярышника.

Тихон так удивился её угрюмой неуступчивости, что нечто вроде уважения затеплилось в его широкой груди. До сих пор всех беспутных, гулящих и продажных бабёнок, которыми пользовался по мужской надобности, Бекетов только жалел: «Поди-ка, не от хорошей жизни бабы так себя уронили». Жалел, но как-то беспамятно. Ушла одна, пришла другая – тело забывчиво. Сердца ни одна из них не ворохнула. Потому и удивила Аграфёна. Подумал: «Ежели здесь такая, то какая ж была на воле?»

Задумчивый Бекетов и посрамлённый Ванька Сиверцев вернулись к лёжке. Ванька заснул сразу, а Тихон чутко задремал, вспоминая, что проснулся не случайно. То матушка, что давно на небесах, коснулась его плеча, чтобы он, по жизни взрастивший в себе чувство справедливого заступничества, помог в беде женщине-каторжанке. Тихон благодарно улыбнулся в небо. Понимал, что хоть и явилась матушка неспроста, главнее главного для неё – поддержать своё чадо, передать частицу неистраченной любви. Это он помнил с самого детства…

…Вот она, сухонькая, жалкая, в убогой, затасканной вязаной кофтёнке и заплатанной юбке, испуганно озирается по сторонам, в укромном углу двора торопливо суёт ему, семилетке-недоростку, скромный гостинчик:

– На-ко, на-ко, детонька, маковый пряничек. Да жуй-жуй шибче, кабы кто не увидел.

И жадно мусолит ему щёки мокрыми губами:

– Кровинушка моя! Безлаской растёшь. Что поделать? На потычках у свёкра со свекровью из милости живём. Спасибо, объедками корят, да не обделяют. Кабы моя воля… А пряничек я с утра припрятала, да оказии не было отдать.

Слезы её капали и капали ему на вихрастую тёмно-русую головёнку,