Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Глава третья

Безродник[144]

Недаром говорят, коль судьба на тебя ополчилась, то и своя собака покусает. А уж коли пришла беда, то распахивай ворота. Сначала напасть в дом завалилась, а следом за рукав и горе горькое привела. Так оно и случилось позапрошлым летом с ним, Мироном Петровым.

И так-то под ярославским помещиком Нарышкиным крепостным жилось впроголодь – с хлеба на квас перебивались. А в тот год такая лютая засуха пала, что все поля разом иссушила. И наступил голодомор.

Однодомники Петровы, отец и его женатый сын, и без того жили небогато, а тут и вовсе обеднели. А деток у сына Фёдора аж двенадцать. Мал мала меньше. Выживали, как могли. Сначала съели кормилицу Бурёнку, затем тяглового Каурку. Хлеб пекли пополам с мякиной. До осени семья перебивалась на каше из желудей и крапивной похлёбке. Хлеб уже пекли «зелёный», из лебеды. Вскоре к лебеде стали добавлять навоз и дубовую кору. Ослабели от такой еды ребятишки. Особенно сдал трёхлетний Василёк. Заболел. Слёг. А Мирон именно в нём души не чаял. Уж очень ласковым был внучонок. Но перед концом Василёк долго и жалобно просил:

– Дедунь, дай хлебушка. Настоящего… Хоть ржаной сухарик.

В отчаянье Мирон ласково гладил пушистую головёнку внучонка, целовал синие пальчики. К вечеру ребёнок затих, вытянулся на лавке и закрыл глазёнки на прозрачном личике.

Невестка взвыла:

– Маненький, хо-ло-сеньки-ий, желанник мой алолицый, да пошто ты меня спокину-ул?

Фёдор тоже лицом посмурнел, замкнулся. А соседи утешали:

– Что вы так об нём убиваетесь? Бог дал, Бог взял. Одним голодным ртом меньше. Ишо народите.

Мирон вытер слёзы ладонью, поцеловал внучонка в лобик и поспешно вышел во двор делать гроб. Шёл к сараю на ватных ногах, бурчал врастяг под нос что-то – не то отпевал, не то прощения просил, не то желал последнюю радость ребятёнку сделать:

– Смастерю Васильку домок в шесть досок, штоб не щели-и-нки, ни зано-о-зинки. И могилку выкопаю. Широ-о-коньку да глубо-о-коньку. Будет наше дитятко лежать в земельке, как на перинке пухо-о-венькой. Просторно ему будет да улё-ё-жно. И вечный сон в радость. Храни тя Господь.

Сработал Мирон домовину на совесть. Обрядили младенчика в белую рубашонку, укрыли домотканиной. Теперь отпеть бы надобно да место на погосте нарезать. Без батюшки никак. За душой ни гроша, а всё одно пошёл Мирон на дворище[145] к сельскому попу. Батюшка Иннокентий сидит в горничной[146] за столом, чай с блюдца – голубого, с золотой каёмочкой – жвыргает, а попадья Глафира его запашистой стряпниной потчует. Мирон слюну сглотнул и в пояс поклонился:

– Отпой, батюшка, Христа ради, младенчика и место определи на кладбище.

А тот:

– Плати десять гривен, ибо сказано: «Отдайте Богу Богово».

Петров ещё ниже поклонился:

– Денег нет, а отработаю, сколь запросишь.

Поп глаза на него выпучил:

– Так ты что, голытьба, голоруким ко мне явился? Хитрованишь поди, что денег нет? А батраков у меня и без тебя избыток.

Как ни божился Мирон, что безденежный, не поверил ему отец Иннокентий, отправил односельчанина ни с чем. Пришёл Мирон в избу и только руками развёл. Невестка даже выть перестала, всполошилась:

– Как же без отпевания? За церковной оградой хоронить придётся младенчика. Не упокоится в святой земле дитятко, нечистиком-кровопивцем станет. Ходить до дому будет, вредить живым. Надо умолить батюшку.

Пошёл сын Фёдор, тоже повалялся-повалялся в ногах у священника, так ничего не вывалял, пришёл домой мрачнее тучи:

– Не жалкует, ряса долгогривая на мою слёзницу. Жлобствует. Завтра снова пойду, спыток не убыток.

День ходят, другой, третий, а гробик с младенчиком всё в избе стоит. Невестка уже не голосит, а ругается:

– Што хотите, то и делайте. Где хотите, там и хороните. Хоть с отпеванием, хоть без него. Дух в дому нехороший. С души воротит.

А Мирон упорствует:

– Без требы не войдёт дитятко в Царствие Божие. Будут бесы его душеньку мучить.

Снова поплёлся дед на поклон к попу:

– Помилосердствуй, честной отче. Дай нам облегчение.

И даже пригрозил:

– Покуль не отпоёшь, будет наш гробок за твоим задом волокчись.

Поп Иннокентий в гневе ногами затопал:

– Так ты снова без денег заявился? Не моё кукованье – ваша беда. Вот тебе Бог! Вот те и порог! Уходи!

Ночью обозлённый Мирон Петров сволок гробок к попову дому. Поставил на широкое резное крыльцо. Утром, чуть заря высветлила край неба, попадья торопливо растолкала храпящего на жаркой перине мужа:

– Глянь-ка, чё деется? Докобенился, ирод! Плюнул бы да отпел безденежно покойничка. Чай, не обеднели б. А теперя срамотно людям в глаза-то смотреть.

Глянул поп в окно и обомлел. Собрались односельчане у его дома, перешёптываются, а то и на всю улицу бают-осуждают да костерят своёго духовного наставника. Выскочил поп на крыльцо, как ошпаренный. Наскоро, здесь же, отпел младенчика, заслал вестников к Петровым, чтоб скорей забрали гробок и похоронили в укромном кладбищенском углу. А сам побежал к помещику Нарышкину с жалобой на Петровых.

Помещик приказал Мирону и сыну его Фёдору явиться к нему:

– Да как вы смели, холопы непотребные, священника и святую церковь, кою он в своём лике представляет, в осудное бесчестие ввести?

Мирон, по предварительному тайному сговору с сыном, всю вину на себя взял. Помещик взъярился:

– Врёшь, подлый горлохват! Одной рукой и узла не завяжешь!

А поп Иннокентий грозно востребовал:

– Побожись на святые иконы, что один сие умыслил. И пусть твоя рука отсохнет и язык отнимется, коли брешешь! Пусть тебя, сатанинский выродок, молонья небесная на этом же месте и расшибёт!

Мирон недрогнувшей рукой перекрестился, с тайным ужасом глядя в чистые очи Христа. Фёдора отпустили, а Мирона помещик распорядился отправить на каторгу.

Только к утру того и след простыл. Снова Фёдора взяли в оборот:

– Сказывай, холоп, куда старик ухлестал?

Тот плечами пожимает:

– Ничего не ведаем, барин. Утресь я поднялся скотину проведать, а тятьки на месте нету. Пропал без вести, словно боженька ладошкой накрыл.

На том все домашние крепко стояли. Тогда для острастки выпороли мужика с женой на помещичьей конюшне и отпустили до избы.

А беглый Мирон так и пошёл мыкаться по белу свету лохматником. Идёт от деревни к деревне, на поясе чайник болтается, через плечо узел со скудными пожитками. Ночует в шалашах. В деревнях христарадничает. Да только мало где подавали. Всем было голодно. Неурожай однако.

Как-то вышел Мирон за околицу одной из деревень, где не получилось разжиться куском хлеба, побрёл к берегу небольшого