Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

А Тихон распрямил коромысло могучих плеч, обозрел местность:

– Не горюй, старой! Глянь, осталось всего ничего: леском-леском и в гору. А там… – Он громко втянул в себя таёжный воздух: – Чуешь, чем пахнет? Сво-бо-дой! А ну, клади свои железины на валун…

Тихон киркой разбил кандальные скрёпы сначала у Мирона, затем у Ваньки. Мирон в слезах погладил натёртые запястья и нервно отпихнул ногами железяки подальше от себя. Ванька размахнулся и зашвырнул «браслеты» в густой боярышник. Залихватски отбарабанил себя ладонями по груди, по коленям, разудало подмигнул старику:

– Эх-ма, где наша тока не пропадала! Судьба – злодейка, а жисть – копейка. Удаль жигана[190] из полымя и из омута вынесет.

– Хорош языком елозить, – прохрипел Мирон, – бери кирку да помоги Тихона ослобонить. Ходил бы ты кренделем, удалец, кабы не Тихон-молодец…

И они вдвоём, поочерёдно, как могли, рубили заклёпы Бекетова, пока тяжёлые звенья змеёй не скользнули в густые травы. Но сдержанный крик радости внезапно перебил громкий хруст валежника выше по угорью. Острожники насторожились и замерли: «Погоня!»

Вскоре в чащобе бурелома послышалось недовольное сопение и предупредительное «уфканье». Кто-то очень большой и очень грузный ворочался в зарослях кустарника.

– Кабан, – шёпотом предположил Бекетов.

– Ведмедь, – тихо поправил его Мирон и ткнул пальцем в ранее не замеченные заскрёбы на коре дерева.

Сиверцев вздрогнул, жалобно заскулил и наладился задать стрекача.

Но Мирон изо всех сил вцепился в рукав лебежатника.

– Стой, дурень! Замри! Побежишь, махом догонит, загрызёт.

Тут из чащобы на чистинку сначала выскочил медвежонок, а затем вперевалку вышла медведица. Увидела людей. Поднялась с устрашающим рёвом на задние лапы. Растопырила кинжально острые когти. Грозно оскалила морду и злобно прижала уши к взъерошенной башке. Вздыбила жёсткую шерсть на загривке. Ясен пень, угрожает.

Бекетов левой рукой вскинул ружьё на оттопыренную «клешню», но старик отвёл дуло в сторону. Покачал седой головой. Шёпотом спросил Тихона:

– У тя сколь патронов?

– Один.

– А боле нету?

– Откуль? Мне ж убиенный впопыхах подсумок в штольне забыл отдать, – горько пошутил Тихон.

– Вот и не дёргайся. Даст ружжо обсечку, нам крышка. Зверь на рану крепок. Сдыхать будет, а погрызёт.

Он перекрестился и скомандовал:

– Подними ружжо над башкой.

Бекетов, недоумевая, приподнял ствол оружия.

– Выше. Ещё выше, – шёпотом командовал старик. – Ведмедица увидит, что ты её выше, тронуть остережётся.

И впрямь медведица, как бы в сомнении, медленно опустилась на четыре лапы. Оттеснила задом последышка в чащобу ёлочного подроста. Продолжая пугать людей, громко заскребла и забарабанила передними лапами по земле. Каторжане медленно, боком, попятились от неё. Она ещё раз угрожающе рявкнула, перекинулась через плечо и с треском исчезла в кустах в поисках сбежавшего медвежонка.

Мирон облегчённо перекрестился:

– Слава те, Господи! Помиловала матуха! Ну, робя, ноги в руки и дёргаем отсюда.

Стараясь не шуметь, беглецы стали поспешно уходить в сторону болота, где вряд ли достанет дикий зверь, да и погоня тоже…

Меж тем конвойный, что сопровождал инженера в лабиринте штольни, вернулся к отводку, где оставил своих подопечных каторжан, и наткнулся на труп фельдфебеля. В холодном поту, бегом рванул обратно и доложил о страшной находке горному инженеру. Встревоженный Эрдман немедленно отправился к месту происшествия. Осмотрев раздробленную голову фельдфебеля, Олег Дмитриевич крепко задумался: «То, что каменюга-отломыш сверзился на голову унтер-офицера, дело вполне вероятное. Не впервой видеть в штольне каторжан, а то и солдат, с разбитой головой. – Но искажённое ужасом лицо пострадавшего заставило его поёжиться: – Как знать, могли и каторжане по кумполу булыжником приголубить. С их братом главное палку не перегнуть. А Щербатов не в меру занозист был».

Эрдман спросил караульного:

– А кто тут работал?

Солдат озадаченно поскрёб пятернёй в затылке и простодушно брякнул:

– Да разви упомнишь, господин хороший? В темноте все одинаковы. А тут вроде и не было никого. И чевой-то сюда занесло его благородие?

Горный инженер пожал плечами. Он и сам не заметил, где и когда унтер-офицер отстал от него. Инструкции, как поступать в сей ситуации, он не припомнил и на всякий случай распорядился прекратить работы, а острожников под крепким караулом отправить в бараки. Одни солдаты погнали недоумевающих каторжан на неурочный отдых. Другие остались прибрать в штольне кровь, загрузить останки убитого в тачку, чтобы отвезти труп в холодник[191] заводского госпиталя на освидетельствование лекарю.

На вечерней поверке выяснилось: бежали трое острожников. Это усилило подозрения Эрдмана, что гибель Щербатова не была случайной. Он доложил о своих соображениях управляющему завода Артемию Сухорукову. Тот задумался и распорядился немедленно снарядить погоню за беглецами. Командование взводом взял на себя младший унтер-офицер Андрей Гущин, рьяный молоденький службист. Что ли, зря, в подражание столичному щёголю Щербатову, он так нетерпеливо отращивал на пухлых щеках с алым румянцем мягкий пушок бакенбардов и смешные кудрявые усишки? Форс перед дочкой управляющего отменный. А удачная операция по поимке беглецов прибавит фарта в карьере: «Ужо вам!»

Он быстро собрал в погоню отряд из десяти солдат. Подумал и взял на поиски беглецов заводского конюха Максима Кушнытьева. До каторги тот был заядлым охотником. Хотя ружьё ссыльнопоселенцу не полагалось, но охотничьи навыки острожника-следопыта часто пригождались молодому сержанту. К тому же конюх держал при себе вислоухого, но задорного кобелька Тузика. Пёсик, по мнению хозяина, хоть и был бестолковый, но обладал хорошим нюхом. Тузик уверенно взял след. Правда, вскоре неопытный пёс начал сбивать погоню с толку. То он легкомысленно рыскал по кустам, гоняя мелкую живность, то облаивал любопытных кедровок на деревьях. Наконец, всё-таки привёл солдат к хребту Железной горы. Застыл на мгновение и вдруг бросился к кустарнику шиповника. Оттуда доносилось негромкое звяканье железа. Солдаты тихо раздвинули ветки и немало удивились. В кустах медвежонок-сеголеток увлечённо играл брошенными каторжанами железными «игрушками». Рядом валялось рудницкое кайло. Бестолковый кобелёк взялся заполошно гонять медвежонка, пока затравленный зверёныш не кинулся к молодой сосёнке. Торопливо полез вверх по тонкому стволу. Непрочная вершинка деревца раскачивалась и опасно гнулась. Тузик ещё визгливей брехал и прыгал. Конвой громко смеялся, забавляясь, а один из солдат вскинул винтовку и выстрелил. В медвежонка не попал, но непрочная вершинка треснула, и тот кувыркнулся с деревца к ногам охраны. Пуля лишь черканула по холке медвежонка и слегка ободрала и окровавила светло-коричневую шкурку. Но испуганный зверёк сидел на мху, дрожал и жалобно звал мать: «Ум-ум, у-ум…»

Солдат захохотал и вновь вскинул оружие. Конюх-проводник Кушнытьев оттолкнул его и хрипло выдохнул:

– Дурак! А ежели рядом матуха? Осподи, пронеси!

Но было уже поздно. В ту же минуту солдаты услышали грузные прыжки приближающейся огромными