Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Щуплый писаришка проворно вскинулся с места и, просияв угодливой улыбкой, низко поклонился:

– Как будет угодно вашему высокоблагородию. Даст бог, не оплошаю!

Кузнецов отвёл глаза и невнятно бормотнул:

– Не оплошай, любезный. Не оплошай.

На пороге новоиспечённый градоначальник задержался, наскоро осенив себя троеперстием:

– Осподи! Подсоби в немощи моей. Дай мочи сдюжить…

И оборвал молитву, случайно зацепившись озабоченным взглядом о подстав Балкина, где в ярком солнечном луче поблёскивала хитромудрая пробка от чернильницы. На её медном кругляше победно ерошил перья остроклювый глухарь.

Глава вторая

Открытие города

Следующее утро выдалось столь морозным, что дымы натопленных домов упирались в стылое небо прямыми, неподвижными столбами. Льдистая изморозь опушила брёвна тёмных изб, доски глухих заплотов и даже перила высокого крыльца дома крестьянина Попова, во дворе которого нетерпеливо толпился собравшийся здесь по случаю оглашения Указа немногочисленный минусинский обыватель. Мужики знобко хлопали руками по бокам мохнатых тулупов, переминались в собачьих унтах. Самые стойкие, засунув овечьи верхонки под мышку, грели покрасневшие носы едким дымом самокруток и негромко переговаривались. Бабы в вязанных платках и меховых капорах пестрели подолами тёплых понев[199], постукивая валенком о валенок. Пряча озябшие носы в меховые рукавицы, они тоже умудрялись перекидываться последними новостями.

Наконец, окружной судья Кузнецов, исправник Жарков и заседатель суда Якубовский вышли на высокое крыльцо к народу. Обыватель выжидательно затих. Кузнецов, прокашлявшись в кулак, развернул Указ и громко прочёл его. Народ зашумел, не зная как воспринимать свалившийся «сверху» новый статус села:

– Чевой-то теперича будет?

Вперёд выдвинулся грузный исправник и забасил:

– Как чево? Известное дело. Земской избы не будет, а будет городская управа. А головой над вами станет городничий. Вот вам всем известный Кузнецов Пётр Иванович. Извольте любить и жаловать.

Мужики возмущённо загудели.

– Эт как понимать?

– Голова чёй-то теперича не выборный будет?

– Каб хужей не стало!

– Всё за нас высочайше решено, – сказал, как отрезал, Якубовский и многозначительно указал пальцем вверх.

Мужики отыскали глазами выборного земского старосту. Пойлов скромно притулился к дверному косяку за широкой спиной земского исправника:

– Иван, а ты чой всё молчишь? Аль согласный?

Пойлов неохотно отлепился от косяка и опустил глаза:

– Я што? Царска воля. Супротив не попрёшь.

Егонский Кондратий и Попов Ефим тоже потупились под вопрошающими взглядами односельчан.

– А земельные угодья в пользу города не отберут?

– Скот разводить позволят? – забрасывали тревожными вопросами Кузнецова минусинцы.

– Всё будет как прежде, – покривив душой, заверил всех Кузнецов.

– Ну тогды об чём зря? Город так город, – согласились замёрзшие обыватели и скоренько стали разбредаться по домам, унося «новостя» на свои и соседские подворья.

Жарков и Якубовский поздравили Кузнецова с благополучным завершением дела, вернулись в избу городской управы, внесли запись в заведённый журнал, что «город Минусинск открыт», и тоже отправились восвояси. Пойлов же повёл надворного советника к волостному сараю. Отпёр большым ключом ржавый навесной замок и предъявил новому главе казённое пожарное имущество: один багор и два железных ухвата. Получив обещанные двадцать рублей, с превеликим удовольствием направился в новорубленый дом.

На следующий день Кузнецов послал в Красноярск срочного курьера с депешей, в коей «честь имел доложить» об успешном выполнении предписаний Высочайшего Указа. Затем разослал нарочных, чтобы сообщить о смене подчиняемости в Ирбинскую заводскую контору и дозорщику Абаканской границы, сотнику Красикову. Отправили также извещения в волостные правления и всем кичливым князьцам ясашных улусов. Так, по бумажно-деловому, без особой суеты и народных волнений был «открыт» новый город – Минусинск.

Кузнецов и впрямь не спешил коренным образом менять жизнь минусинцев. К чему такая прыть? Он потихоньку переводил крестьян в мещанское сословие. А те по-прежнему благополучно крестьянствовали и держали во дворах животин. Сам же городничий с нетерпением ожидал преемника, коему и надлежало проявить усердие в обустройстве города и поднятии благосостояния граждан. Ждать, к великому удовольствию чинуши, пришлось недолго.

Как-то тёплым весенним вечером брехливая свора беспризорных дворняг громко возвестила о не менее громком въезде в город дребезжащей колясочной тарантайки. Окружив экипаж, голодные шавки с блохастыми колтунами в лохматых хвостах злобно насели на испуганно всхрапывающую пегую лошадь. Длиннобородый кучер, как мог, по ходу отмахивался от них длинным витым бичом. Но вот коляска остановилась, кожаный верх тарантайки откинулся, и наружу выглянуло сытенькое лицо с закрученными вверх усами и коротко стриженной бородкой. Округлый подбородок пассажира подпирали пока ещё пустые петлицы воротника с просветами для звёзд и эмблемы служебного ведомства. Когда кучеру удалось разогнать злобных псин, модный лакированный ботинок чиновника изволил ступить на городскую площадь.

Пётр Алексеевич Бенский, так звали вновь назначенного городничего, с трудом вывалил из экипажа короткое, но широкое тело с уже наметившимся пузцом. Чиновник отряхнул дорожную пыль с мятого сюртука и сквозь мутные стёклышки пенсне орлиным взором окинул окрестность городка, в котором ему предстояло полновластно управлять. Увиденное несколько обескуражило. Онемевший чиновник имел такой растерянный вид, что даже одна бездомная псина, оставшаяся после разгона стаи лично поприветствовать нового градоначальника, сразу притихла и присела рядом. Титулярный советник со вздохом, но принял сочувствие. Нашарив в кармане остатки хлеба, завёрнутого в конторскую бумагу, он отломил кусок, бросил его собаке и философски заметил:

– М-да… Горек хлеб захудалого дворянчика, закинутого повеленьем властей в медвежий угол добывать продвиженье в чинах. И ведь обратно-то не развернёшь тарантайку! Извольте при таковой оказии сполна возвернуть подъёмные денежки. А разъездные-то огромны‑ы‑ые! Расстаться с таким жирным кушем, как собственноручно ножом отпластать от сердца кровавый кус.

Псина согласно тявкнула и попросила свой кус, преданно глядя в глаза кормильца.

– Вот и я говорю: коли умно служить, на хлеб-соль завсегда будет. Да и ещё прибудет. – Бенский задумчиво начал загибать пальцы в кожаных перчатках: – Жалованье здесь кладут изрядное, полуторное, не в пример российскому чиновнику. Квартира казённая, даровая. То ж выгода! А там и сторонняя денежка польётся в капиталец. Господь даст, отмаюсь три положенных для производства в чине года, глядишь, и в прокуроры махну! Чуешь, пся?

Псина с удовольствием подтвердила мечту-идею чиновника заливистым лаем. И тот немедленно вознаградил её за дружеское понимание очередной краюхой хлеба.

В это время от Спасского собора прилетел колокольный звон, приглашающий к вечерне. Пётр Алексеевич возвёл очи к высоким куполам, сделал лицо ясно-благостным и самодовольно перекрестился: «Нет, мы – не дурошлёпы! Свою пользу и в этой глухомани поимеем. А там прощай, мачеха-Сибирь! Спаси, Господи, сохрани и помилуй!»

Наутро, в широком сарае