Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Артемий, усевшись рядышком, тоже начал записывать своих личных должников. Этим контора уже отказывала в доверии из-за длительных неплатежей. И управляющий выглядел в этой ситуации вроде как благодетелем. Должники прилюдно благодарили его, кланяясь в пояс:

– Благодетель ты наш. Заботник. Храни тя Господь.

А как за угол лавки заходили, не выдерживали, злобились, жалуясь друг другу:

– Желомудник[202] клятый! Как клоп к нашим кровям присосался.

– Хлебушек-то взаёмный даёт по двойной цене. Справа какая, обутки ли – втрое.

– Ага. За паршивую иглу, штоб залатать латку на драных портках, дерёт по десять копеек. Красная цена иголке – две копейки. Жором жрёт, мироед!

Управляющий не слышал проклятий, довольно ухмылялся и сноровисто щёлкал костяшками деревянных счёт: «Купил пудик ржаного хлеба за 16 кровных копеек, а продал за 49; белой пшеничной мучицы за 23 копеечки пудик, а продал заводчанам за все 77. Барыша чистоганом аж пятьдесят рублей ассигнациями». И довольно потирал руки: «А, Патюков? Краснобай-раздолбай! Тож выплатишь мне должок, да ещё с «припёком».

Каждый «щёлк» – бальзам на душу. Тем и утешался управляющий, смирял свой гнев.

Пробовали вечные должники пожаловаться заводчику. Василий Патюков откликнулся, даже наехал с ревизией. С деловым видом уселся за приземистый конторский стол, грозно потребовал у кассира расчётные книги. Полистал жёлтые страницы, полистал, да так ничего и не понял. Заскучал, проголодался, махнул на всё рукой и ушёл на обед к гостеприимному управляющему. За обедом льстиво выразил благодарность хозяйке за хлебосольство, откушал солёных груздей, жареных рябчиков, наливных шанег с брусникой. Запил щедроты застолья самогоном, ибо очень любил заводчик крепкую самоделку, настоянную на кедровом орехе. На прощанье признательно облобызал управляющего за своевременную «выручку», уверил «любезного друга» и «мудрого управителя» в неизменности возвращения личного долга, пьяно завалился в шикарное ландо и отправился кутить в родную Казань. С лёгким чувством исполненного тяжёлого долга…

Глава пятая

Прошение

Прошло три дня со дня освящения церкви. Купчина в казанских кабаках пропивал последние деньги от прибыли за листовое железо, а Сухорукова который день давило неприятное «похмелье». Ни денег в заводской казне прохиндей не оставил, ни хлебного довольствия. Крутись, как хочешь! А меж тем купленная мука уже давно проедена острожниками. Крапива, щавель и лебеда повыдраны на баланду. Приписные крестьяне, углежоги, с голодухи разбежались по деревням. А какая при недостаче древесного угля может быть плавка железной руды? Сухоруков достал заветную тетрадь, открыл на последней, вроде как тайной, странице, скривился и прошипел:

– Между прочим, и личный должок, купчина-скотина, мне так и не изволил возвратить. Не-ет, шалишь, пьянчуга! Не надейся боле на выручку. Я из своего кармана содержать каторжанское быдло не буду!

Сухоруков захлопнул тетрадь и сердито глянул в окно. Мимо конторы нестройная колонна заморённых арестантов с трудом волокла ноги в чугунных кандалах. На угрюмых худых лицах застыли лютое, голодное отчаянье и каменное ожесточение. Управляющий невольно отшатнулся и поёжился, словно от озноба. Под ложечкой тоскливо засосало, в груди тревожно забухало сердце: «Зыбко всё… Завод на зыбуне. Сами на зыби живём, зыбью дышим. Дух-зыбун в каторжанах завёлся: дичают, стервенеют, лихом потеют. Того и гляди, разверзнется трясина недовольства, всех и вся проглотит, не подавится…»

Он нервно закурил, достал из шкапчика голубой лист грубой шершавой бумаги, уселся за приземистый, обтянутый ядовито-зелёным сукном стол, задумался. Потом решился, раздражённо задавил окурок в винной чаше «Вакханки», деловито макнул перо в чернильницу и начал писать прошение в Минусинское Волостное Правление:

«Господину городничему от заводского управителя Сухорукова Артемия Захаровича.

Управление Ирбинской Заводской конторы просит…»

На минуту представил, с какой досадой нахмурит кустистые брови широкомордый Бенский. Вспомнил, как с месяц назад уже отправлял подобное прошение в Минусинск и что из этого вышло. В той истории ссыльнопоселенец Ванька Орлов не только сам утёк из тайги, где заготавливал лес на пожог древесного угля, но и увёл сожительницу-каторжанку, с которой наплодил при руднике ублюдков. К тому же, шельмец, прихватил с собой шесть казённых топоров.

Вследствие этого донесения городничий впервые вызвал Сухорукова в Минусинск. В управе, в закрытом кабинете он, подобно античному Зевсу-громовержцу, обрушил на многогрешную голову Артемия громы и молнии местного масштаба. Выпучив глаза, Бенский махал бумагой перед носом угрюмого управленца и яростно топал ногами. Причина? А причина для начальницкого гнева была более веская, нежели побег подлеца Орлова. Оказалось, на днях беглое варначьё напало и ограбило доверенное лицо самого городничего. Минусинский градоначальник хотел втайне прикупить в Красноярске облюбованный двухэтажный каменный дом и послал туда поверенного с векселями. И теперь – ни векселей, ни вымечтанного собственного жилья! Такого удара судьбы мздоимец не ожидал. Но титулярный советник, видимо, всё-таки опасался публично объявлять о своём незаконном прибытке и об ограблении даже не заикнулся. Наконец, «громовержец» выдохся и перестал вопить. Напоследок остро сверкнул стёклами пенсне, гневливо вздыбил закрученные вверх усы и выразительно черканул ладонью под стриженой бородкой:

– Вот они у меня где! Поперёк горла ваше каторжанское быдло! Никакого покоя нет! Купцы вопиют! – Он с силой ударил широкой ладонью по кипе бумаг на столе: – Вот! Вся Управа завалена их слёзницами! По дорогам не токмо торговцам, но и прочему честному люду нет ни проходу, ни проезду! Почитай, под каждым кустом по беглому душегубцу сидит. Разденут! Разуют! Ограбют! Зарежут!

Тут он неожиданно всплеснул пухлыми ладошками и сквозь накипевшие слёзы, по-бабьи, горестно запричитал:

– А как ране тихо, благоустроенно и смиренно было. Сколько ж надобно гонять казаков за вашими бегунами? Что у вас деется на заводе, коли и семнадцати казакам, что я вам к вспоможению отправил, каторжан в заводе не удержать?

Сухоруков помнил, как тогда понуро топтался посреди служебного кабинета, грузно переминаясь с ноги на ногу на полу городской управы, показательно ел глазами чинившего разнос градоначальника, но безгласно таки перечил ему: «А их уже и сотне казаков не удержать, коли острожникам жрать нечего. Ну, с моим-то народцем всё ясно, – мысленно огрызался заводской управляющий, – клейма на них недаром ставлены. А вот вы-то как должность свою исправляете? Ваши миряне, господин городничий, те ещё господнички[203]. Охотники «голубят» беглых почище разбойников. Загубят живую душу и за грех не посчитают. Как вытропят где «бродяжку-бубенца» в тайге, так с маху и отстреливают. Даже счёт ведут, словно глухорятничают. «Добычу» до гнилой нитки разденут. Беглого-то Ваньку Орлова где сыскали? То-то же! Недалече от деревни Усть-усульской[204]. Голого, без единой тряпочки на нём. А добра-то у горюна только и было,