Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

что поношенная однорядка, драные холщовые шаровары с рубахой, потёртый картуз да дырявые сапоги. Самому горло перерезали. Бабу и детву, как выводок волчат, кольями забили. Трупы в реку побросали. А уворованных Ванькой казённых топоров, между прочим, в деревне так и не сыскали! Те ещё лихоимцы, эти ваши крестьянские смиренцы-боголюбцы. Подвесь-ка на одну верёвочку с моими острожниками, неизвестно кто кого перевесит. Одичал народ», – думал тогда про себя Артемий Захарович, но тем не менее благоразумно помалкивал, за что сейчас и похвалил себя.

А теперь новые передряги! Пока возился с закупом хлеба, на руднике при невыясненных обстоятельствах погиб фельфебель Щербатов. Следом новая неприятность! Побег троих каторжных. Теперь вновь отписывайся Бенскому.

Сухоруков мысленно взмолился: «Поможи, Господи! Не попусти вспылить и нагрубить начальствующему лицу».

Знал за собой такой грешок управляющий. В пылу гнева точно ватное одеяло бешенства накрывало его с головой. Он слеп, глох, терял разум. Опасался Сухоруков, что по неуправляемой вспыльчивости характера может в ответ на зубодробительное внушение как следует «приложить» городничего. «Спаси и сохрани, Господи! – в душевном терзании размашисто закрестился управленец. – Не отыми разума и не попусти поднять дерзновенную длань на начальство!»

Отмолившись, Артемий Захарович тупо уставился на начатый было рапорт, припоминая, что же он ещё хотел написать. Пробежался глазами по исписанному листу, достал из шкапчика новый лист и заново начал писать:

«Господину городничему Бенскому Петру Алексеевичу от заводского управителя Сухорукова нижайшее прошение.

Управление Ирбинской Заводской конторы умоляет вас, ваше высокоблагородие, ввиду особой опасности законопреступников учинить незамедлительное распоряжение к сыску беглых острожников с завода: каторжных рабочих Бекетова Тихона, Мирона Петрова и Ивана Сиверцева».

Управляющий в раздумье поскрёб плоский затылок жёлтыми, слоистыми, как горная слюда, ногтями, отложил перо и сразу отвлёкся мыслями на последние события. Досадила нелепая смерть столичного сноба-фельдфебеля, которого он откровенно недолюбливал: «Теперь останки покойника надобно отправлять в Петербург к вельможным родственникам в заколоченном гробу. А дело это хлопотное, а главное, затратное».

Артемий подпёр щёку крепким кулаком, упёрся тоскливым взглядом в блестящие грудки «вакханки» и завздыхал. Судорожно, протяжно. Воздух в широченной груди ходил ходуном и натужно свистел, словно внутри грудной клетки донельзя усталый острожник-кузнец прерывисто качал кузнечный мех. Наконец, снова взял в руки перо и вернулся к ненавистному рапорту. Чтобы добавить вескость своему документу и как-то приуменьшить собственную вину, он в донесении преувеличил проступки беглецов: «Сии злодеи дерзнули учинить убиение фельдфебеля Щербатова, нескольких солдат и нанесли увечье младшему унтер-офицеру Гущину…»

Сухоруков будто въявь увидел перед собой жалобные глаза молоденького унтер-офицера: «Эх, каков жених был! А ведь я его уже в мужья старшенькой дочурке прочил. Хоть не шибко богат, а по службе рьяный. Далеко бы в чинах продвинулся. Красавец писаный. Узорочила зверина добра молодца! Хоть Ноздря как-то сумел вправить вывихнутое плечо, наложить берестяные лубки на сломанную руку, смазать едучим снадобьем рваные раны, а что толку? Теперича не жених, а убогий калека! Руки гнутся плохо, ноги едва волочит. От нервности голова трясётся, язык заплетается. Пришлось отказать служивому. Зря любимка Тонька день и ночь воет и слезами донимает. У ней-то что? Одни глупые амуры в голове. А я не уступлю! Не дурак дочерёнку за увечного отдавать. На Гущине, поди-ка, свет клином не сошёлся. Поздоровее сыщем. И побогаче. Одумается дурёха, ещё не раз отцу в пояс благодарно поклонится».

Сухоруков встал, подошёл к окну. Сквозь радужную слюду увидел крышу своего одноэтажного дома. Она едва выглядывала из-за высокого, глухого заплота. Листовое железо, которым была крыта крыша, тускло поблёскивало под солнечными лучами. Дом управляющего, срубленный из необхватных лиственниц, был прочным, кряжистым, как и сам хозяин. Довольный увиденным, он несколько унял душевный разброд и позволил себе озабоченно поразмышлять над необходимостью сменить поржавевшее покрытие крыши. Потом перекинулся беспокойными мыслями к заботам о семье. «Семейство большое. Благоверная всегда супоросная ходит, не успеваешь приплод считать. Всех обуть, всех одеть надо. Тут главное – мальцов выучить. А Тонька… Деньгу тратить на её учёбу, точно в прорубь кидать. Деньги, поди-ка, не в сору найдёны. А вот замуж повыгодней дурёху выдать надо. Тож батенька раскошеливайся, приданое готовь. Куда ни кинь, везде клин! Одни расходы! Кожилюсь, кожилюсь, а ума не приложу, как сладить всё в должном порядке? И не худо бы прикупить домишко в Минусинске да семейство туда, от греха подале, перевезти. А на какие шиши?»

Скопившееся в груди-вулкане возмущение искало случая выплеснуться раскалённой лавой безудержной ярости. И этот пустяковый случай ему представился. Так и не дописав докучливое прошение, Артемий пошёл домой отобедать. Улыбчивая, дородная Ефросинья Степановна почтительно поставила перед отцом семейства глубокую миску с наваристым борщом. Борщ удался на славу. С поджаренными свиными шкварками в бордовом наваре. С белым островком густой сметаны среди золотистых кругляшей жира. Но вдруг Артемий заметил в янтарном бульоне барахтающуюся муху. Представил себе, что по недогляду мог отправить сию пакость в рот. И вулкан ярости зашевелился, закипел. Он раздражённо подцепил муху ложкой, злобно швырнул прибор на крахмальную скатерть, вызывающе содрал с шеи белокипенную салфетку, выскочил из-за стола, схватил венский стул и грохнул им об пол. Даже не вспомнил, что несколько таких новомодных дорогих стульев из гнутой вишни он специально и как-то трепетно заказывал этим летом у лучшего минусинского краснодеревщика. Раздолбив в щепки новый стул, желчно насупился и, демонстративно громко топая сапогами по домотканым половикам, в грозном молчании хлобыстнул входной дверью, вышел из дома и отправился в контору дописывать чёртов документ.

Часть четвёртая

В бегах

Глава первая

Быть бы худу, да поправила встреча

Смеркалось рано. Но даже в темноте смертельно усталые каторжане плыли гребью, наугад, пока нос лодки не зарылся в песок закоряженного плёса. Вдруг из-за слоистых облаков вынырнула огромная белая луна. Ярко осветила бережок, обильно заросший резучей осокой и пахучими кустами болотного багульника. Вовремя подсобила. Беглецы пристали к берегу быстро и вполне удачно. Поставили ветхую двунабойку на прикол по течению воды. Для надёжности привязали крюк водореза к рябине, рдеющей крупными рясными гроздьями у края береговины. Не сдержались, оборвали сочные кисти и, морщась, торопливо жевали горькие ягоды, утоляя первый голод по пути в чащобу. Там приметили раскидистую пихту, опустившую нижние ветви до самой земли. Наломали лапника, кое-как улеглись на колкую «перину», тесно прижавшись друг к другу. И сразу провалились в беспокойное забытьё.

К полуночи в лесу резко похолодало, и траву подёрнуло сединой изморози. Беглецы сильно замёрзли, а проснуться не могли. Усталость брала своё,