Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

И снова пошарил вокруг своим внимательным взглядом. Ничего особенного не увидел. Двурогие подавальцы[208], литовки, коромысло весов, грязная рабочая одежда… На плотно подогнанных друг к другу плахах громоздились пудовые вывешенные камни. Треснутый шипастый сутунок[209] с расклёпанными железными ободьями красноречиво свидетельствовал об отсутствии у крестьянина лошадей. Но старенькое молотило и деревянная ступа на лавке возле объёмного сусека дарили надежду поживиться мукой или зерном. Ванька торопливо откинул крышки. В ларях было так же пусто, как и в его голодно урчащей утробе. Он сердито захлопнул последнюю крышку и разочарованно цвиркнул пенистой слюной сквозь редкие зубы:

– Эх-ма-а! Мыши нас опередили.

Яков услышал, вмиг прервал свой покаянный рассказ:

– Это я – олух царя небесного! Вы ж, поди, от голода в сарай залезли? Боженка, доченька, где твой узелок? Мамка, знамо дело, без еды тя не пошлёт.

Боженка, притихшая на груди отца, вскинулась:

– Ой! Как же это я? Совсем забыла про него… – вытерла кулачком слезу и побежала к порогу.

Вскоре Яков, расстелив тряпицу прямо на земляном полу, уже делил и раскладывал нехитрую еду, приговаривая:

– Голодное брюхо к горю глухо. Бяда бядой, а еда едой. Требуха несговорчива: «Сам реви, а утробу корми».

Ванька обрадованно потёр ладошки:

– Ну вот, совсем другое дело. А то кишки в комок слиплись.

Мирон признательно поклонился крестьянину, благочестиво перекрестился, бормоча слова благодарственной молитвы:

– Господи Боже мой, да будет дар твой святой в оставление грехов наших и во здравие душ и тел наших. Аминь.

Все перекрестились, и Тихон, скромно присев к «самобранке», кивнул хозяину:

– Дык што за мошенство, гришь, тя изуверило в жизни?

– Вот, вот. Не манежь, банкуй[210], пошто решил деревянный тулупчик[211] примерить? – бесцеремонно подхватил Сиверцев и прищурился на крестьянина: – Только арапа нам тут не гони[212].

Лицо Якова снова посерело, словно мучной пылью покрылось. Он понурился, прижал к себе Боженку и неохотно продолжил.

Глава вторая

Сунуло Ерёмушку к семи чертям

– Как приписали Берёзовку к Ирбинскому заводу, так наложили на государственных крестьян[213] таку подать, что продыху не стало. Мужик ли, детва ли сопливая, старик немощный – всё едино, без разбору. Гони, деревня, с каждой «ревизской души» рупь семьдесят.

Яков горько усмехнулся и нежно поцеловал в головку дочь:

– А у меня этих сопливых «ревизских» душонок полна изба. И все пока только исть просят.

Он поднял лицо в потолок, заморгал быстро-быстро, отчаянно закачался из стороны в сторону:

– Окаянный я, окаянный! Всё семейство до ручки довёл. Башка бестолковая! Охомутала ваша контора приписного крестьянина! Здря мы радовались, что одноличные[214], не под барином живём. Та же, токмо заводская, подневольщина. Взамен подати отробь пахарь заводскую барщину. То ступай на выжиг угля для завода, то копай руду. С души аж тридцать пять коробов! Путним копарям не одолеть. Где уж нам, природным пахарям. Страда, не страда ли, изволь корячиться на завод! А не выробишь – порка! А то, что наши хлеба осыпаются, начальство не колышет.

Ну, чё… Токмо я весной отмантулил на копке руды, к лету новая оказия. Приказано всем приписным заготавливать сено для заводских лошадей. Как хошь, а изволь выкосить пятьдесят копён на «залежах»[215] Ирбинской дачи. Плата – слёзы кошачьи. Две копейки за копну. Вот и считай, за лето рупь заробил. А как последний шестерик[216] сметал, пошёл в контору за расчётом. Получил. Карман даже не оттопырился. Прикидываю: подожду-ка я у конторы. Даст бог, смилосердится какой земеля и возьмёт меня, безлошадного, попутчиком до Берёзовки.

Дык вот. Проторчал я, значится, до вечера у конторы. Шибко было до дому охота. Да и забота гнала. Вселетно дожжи шли, а тут разъяснило. В остаток летошный вёдро выдалось, как по заказу. Самая полина[217] в рост поднялась. Мол, для своей коровёнки сенца живо заготовлю. Ан нет. Не повезло. Берёзовцы все давно поразъехались. Где бы, думаю, приткнуться до утра? А там с рассветом пёхом до дому ломануся. И тут-то, как на грех, к крыльцу подскакивает один из вашенских, из ссыльнопоселенцев. Юркий, вертлявый, как мелкий бес. Рожа вся в россыпухе конопушек. Вихры такой огневой рыжины, аж глаза заломило. Прицепился ко мне, как репей к гаче[218]. Разлыбился во весь рот и по-свойски так подмаргивает:

– Что, дядька, кости бросить негде? Купи-ка пару штофиков[219] хлебного вина, так ночевать пущу. Посидим, покалякаем. А утром конторские повозки пойдут до Тубы. Я – паря крученый, у меня всё схвачено. Сговорюсь со знакомцем, довезёт как миленький до деревни задарма. Всё будет ладом!

– Бубновый заход[220], – цокнув языком, заметил Ванька. – И чё?

– Слово за слово, познакомился я с Пашкой Жибининым. Мне он тогда очень глянулся. Бойкий паря, не в пример мне, тюхе-матюхе. Лады, баю, всамделе почему б не угостить хорошего человека? Да и самому с устатку не грех пропустить шкалик. В заводском кабаке купил пару «мерзавчиков»[221], и он привёл меня к себе на казённую квартиру. Вот, значит, пришли мы к нему. А в избе на лавке сидит хозяйка. Одета худо, в тёмный заношенный горбач[222], а глянул в лицо – обомлел. Аж дых занялся! Смуглявая, глаза жгучие, как смола кипучая. Из-под серого платка кучерявятся чёрные вьюнки.

Тихон подался вперёд и затаил дыхание. Сиверцев тоже навострил уши, а Мирон задумчиво спросил:

– Часом, не Аграфёной зовут?

Шилов пожал плечами:

– Недосуг было любопытничать. Хозяин быстро её шуганул на кухню закусь гоношить. Видать, шибко ревнючий. И то, не по Сеньке шапка! Он такой никудышненький, а она – краса писаная. Только уж очень смурная. Знать, не люб ей рыжий замухрышка.

Глубокий вздох облегчения одновременно вырвался у парней. Мирон потаённо улыбнулся в усы. Крестьянин сделал вид, что этого не заметил:

– Вот она ходит бесперечь взад-вперёд, миски с едой таскает. А я от неё глаз оторвать не могу.

А Пашка Жибинин гадски так ухмыляется и с издёвочкой говорит:

– Чё? Глянется сожителка? Сколь ни бьюсь с ней, а проку никакова нет. Дрянь баба, ни себе ни людям. Да и жестка на ощупь. Вот думаю, начать её «посылать на фарт[223]». Хуть какой да прибыток от такой крали будет. Или сдам обратно в контору. Пущай отправляют на плотину в рудный склад.

Тут он посмотрел в сторону кухонного закута и нарочито громко да