Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Я хошь и шилом бритый[253], да всё ж не вшиварь острожный[254], – закривлялся Ванька, презрительно прищурился на тщедушного Мирона и показательно распахнул на груди камзол, демонстрируя яркий атлас косоворотки. Но бывалый Мирон только усмехнулся в ответ:

– Ты не зубаться, форсун, а лучше выбери справу потеплей. Сколь нам быть в бегах? Неведомо. А заморозь ныне ранняя. Не ровён час, засивереет[255].

– Зудливый ты, бабай. Надоела твоя буркотня, – огрызнулся карманник.

Тихон, наоборот, прислушался к доброму совету, потому оделся просто и тепло. На плечи накинул чёрную «барнаулку»[256], ноги засунул в лёгкие, но тёплые бродни[257]. На голову нахлобучил волчий малахай.

Сиверцев же оббежал вилючими глазёнками развешанные по стенам тулупы и шубы и выбрал самую дорогую из них. Купеческую. С шалевым воротником из камчатского седоватого бобра, крытую сукном василькового цвета, с длинными полами. Напялил на башку мерлушковую папаху и хвастливо крутанулся перед товарищами:

– Гляньте-ка, какой шик-марэ!

Старик покачал седой головой и отмахнулся. Мол, бесполезна дураку наука. Тихон тоже неодобрительно глянул на Ваньку и пошёл по амбару, собирая в заплечник[258] пригодное для длительного пути. Насыпал соли и табака, чая-рассыпухи, взял жестяную батирку[259], топор и нож-свинорез. Подумал и на всякий случай засунул в мешок ещё кресало и вощёную бумагу. А вот патронов, сколь ни искал, не нашёл. Харча тоже не было. Видать, в другом амбаре хранилось продовольствие. Или при лавке. Так где её в ночи искать?

Бродяги собрали в узел свои арестантские оборванки, чтобы спрятать вещественные «прилики» где-нибудь под корягой в таёжной глуши.

Уходили от Берёзовки спешно, тревожно оглядываясь назад. И лишь когда поднялись в гору, перевели дух. Оттуда кинули прощальный взгляд на спящую деревню и наугад пошли сначала по белеющему молочной корой березняку, а затем углубились в затаённую мглу скрытницы-тайги.

Ранним утром бакалейщик Бенедикт Патюков открыл ворота лопотного амбара, чтобы пополнить полки «Райских радостей» свежим товаром, и ахнул: тюки растрёпаны, ткани размотаны, с крюков сняты шубы. Подсчитал убытки и взвыл. И хоть сам грешил бесстыжим обвесом через подложные весы с подогнутыми стрелками и потайными каменными довесками, а всё ж здорово осерчал, затряс кулаком:

– Изладила-таки порчу, старая ведьма! Изубытила!

А потом глянул в сторону крестьянских изб, вспомнил о двадцать пятом гробовом гвозде, опасливо втянул голову: «Вдруг да покрали, клятые задолжники, заговорный гвоздь! Лучше держать язык за зубами. Осурочат[260] ведь, поганцы!»

Вздрогнул и затих.

Глава четвёртая на воле, да в худшей доле

Долго в темноте наугад брели беглецы по глушняку. Наконец, остановились, решили, что ушли на безопасное расстояние от деревни. В небольшой ложбинке, около приветливо журчащего ручейка, надрали бересты со старой берёзы. На ощупь нарвали сухой травы, наломали тонких веточек, запалили костерок. Когда робкие язычки пламени осветили овражек, Мирон остался поддерживать теплинку, а Тихон и Ванька разбрелись искать валежник. Через некоторое время, когда затих треск сухостоя, Бекетов как раз вернулся с полной охапкой хвороста. Следом и Ванька швырнул к огню сырую корягу. На палку подвесили котелок с водой. Подправили костерок, повеселели. Мирон расчётливо насыпал в воду заварки. И вскоре бродяги с жадностью, по очереди, жвыргали кипяток, наслаждаясь разливающимся по телу теплом. Наконец, Тихон отставил в сторону батирку и задумчиво произнёс:

– А теперь, братцы-бегунцы, давайте совет держать – двигаться ли к Ачинску или здесь ховаться? Поди-ка, и бакалейщик расчухал, что бриты маковки[261] к нему в амбар пожаловали. Небось завтра всех солдат и казаков в ружжо подымут. Думаю, и кордоны, как пить дать, настороже. Кабы имелись у нас пачпорты на чужое имя, другое дело. Можно б было прикинуться артелью маслодельщиков. А так…

Тихон скосил глаза на купеческую шубу Сиверцева, усмехнулся. Подумал и предложил:

– Остаёмся. Неча лезть к чёрту на рога. Переночуем здесь и пойдём подале лёжку искать. Только что исть будем?

– Ничё, – беззаботно откликнулся Сиверцев. – Сидора деревенского на дороге прищучим. Верное дело. И горохом[262], и лишним ружьишком разживёмся. Они ж без винтаря из деревни носа не кажут.

– Вишь, чего удумал? Трудников иззорять? А намёк оглоблей не хошь? – Бекетов поднёс к носу вора грозный кулачище.

Ванька видел, как потемнело лицо бузуя, а на скулах вмиг вздулись гневливые желваки, и заискивающе поправился:

– А можно у жирных лабазы попотрошить. Самую малость…

– Нет, гляньте на него! Извадился варначить! – вспылил Бекетов. – А других благоусмотрений не будет?

– Не будет! – огрызнулся карманник. – Ты на меня басом не дави! Святым духом только угодники живут.

– Будя вам ариться-то[263], – встрял в спор старик и покачал головой. Примиряюще заключил: – Чего голову изламывать заздря? Будет день, будет и пища.

– Ну что ж, с утречка и двинемся искать потаённое пристанище, – согласился с ним Бекетов. – Зима, знамо, строгая кума. И выстыдит, и выстудит. Успеть бы объявиться до белых мух.

Утром проснулись рано и спорым шагом, без роздыха, весь день шли к лысым осыпям гольцов. Оттуда поднялись к таёжному взгорью, пришли к облачному хребту, а затем к скалистому отрогу, горбатому, как сутулая хребтина острожника. Спустились в незнакомое ущелье с неугомонно бурливой речушкой. Там бегунцам и приглянулась укромная ложбинка меж скальных выступов, со всех сторон окружённая глухими дебрями. Спутники единодушно решили – быть лёжке здесь. Место скрытное, дым костра издали незаметен. Да к тому же смешается с сырым туманцем на вершинах горной гряды. Само то!

Тихон с Ванькой отправились ломать жерди для балагана, а Мирон достал из заплечника котелок. И пока закипала вода, по-хозяйски, как по собственной кладовке, прошёлся по дну ложбинки. В похлёбку шло всё мало-мальски съестное: грибное крошево, листья щавеля, бадана, корни борщевика. Он с чистой совестью перекрестил булькающий навар и, ожидая товарищей, уселся на низком пеньке строгать ложки.

Поели работнички споро, нахваливая поварское уменье крестьянина. И опять на боковую. А Мирон невесело укорил: «Молодо – зелено, одной минутой робяты живут. Назавтра-то исть нечего. Через час подниму их балаган строить». Пошёл на бережок, нарезал ивовых прутьев и сноровисто сплёл рыбацкую снасть – «морду»[264].

Балаган смастерили из тонких жердей. Невысокий, но просторный. Наклоненные кверху боковины основательно обмазали глиной, смешанной с порыжевшим мхом, покрыли дёрном. Справа от входа выложили из булыжников очаг с трубой. Жердяная труба, тоже обмазанная липкой глиной, выходила наружу через крышу. Вдоль стены соорудили нары. Вход сначала завесили мешковиной, а затем мастеровитый Мирон сплёл из ивовых прутьев квадратный щиток, которым они приноровились