Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Меня словно мешком по башке прихлопнуло. Сижу, глазаньками хлопаю на неё, мычу:

– Дык как же так? Чё таперь делать-то?

А она головой качает:

– Ты бы, дурень простодырый, зенки-то пьяные раззявил, прежде, чем в казённые бумаги ляпать свои пальцы. Никогда ещё такие договора к добру не приводили. Ну, да ругнёй дела не поправишь!

Она сунула мне договор, шапку, котомку в руки и наказала:

– Беги скорейча, пропащая душа, в контору, отказывайся от контракту, ежели ещё не поздно!

– Алмазно[232] сыграл на характер[233], шельма, – цвыркнул слюной Ванька-карманник. – И денежку себе притырил. Ловко! А дале-то чё?

– Ну, прибежал я в контору, – Яков закачал теперь покаянно простодырым лбом вверх-вниз, – сунулся было к управителю Сухорукову: «Так, мол, и так, господин начальник, возьмите во внимание, ошибочка вышла. Не могу я соблюсти контракт, поскольку в невменяемости его заключал».

Управляющий пробежал договор рыбьими глазьми эдак вскользь и мне скрозь губу говорит:

– Что ж, голубчик, тогда извольте вернуть задаток. И вещи, которые вам были выданы наперёд.

Тут я и взбеленился. Кричу:

– Помилуйте, господин управляющий! Всех денег в сей момент возвернуть не могу, а вещей в глаза не видывал.

– Как же, голубчик? – сурьёзно так вещает управ. – Согласно квитанцы вам выданы привозные сапоги, шуба дублёная чёрная, мерлушковая папаха и пара суконных портов. Договор подписан вами и явлен воочию. А коли не желаете возвращать денежное и вещевое довольствие, извольте… Согласно явочному условию, вам надлежит исполнить работы: накосить пятьдесят копён сена и накопать две тысячи двести сорок пять пудов железной руды. Срок контракту – год. Кроме того, за вами должок числится.

– Како-ой?! – ополоротил я.

– Лошадь заводскую брали, чтобы копны возить?

– Брал, – не стал я запираться.

– А лошадь вернули без одной подковы?

– Дык она сорвалась с копыта и затерялась по дороге.

Сухоруков строго насупился и сам сорвался в голос:

– Вот те и дык! Подкова привозная, специальная, на железоблоке с резиновой прокладкой. Цена ей немалая – пятьдесят копеек. К ней подковных гвоздей восемь штук по десять копеек.

И он так быстро защёлкал костяшками на счётах, что у меня в глазах зарябило.

– Шуба – двадцать рублёв, папаха – десять, порты по пяти. Итого, вместе с утраченной подковой – сорок один рубль тридцать копеек. Плюс задаток – ещё сорок рублёв. Всё возверни! А иначе…

Управляющий привстал на стуле, наклонился ко мне и зашипел змеем:

– Иначе я велю тебя, мурло беспорточное, взять под караул и на сходе народа позорно и нещадно высечь. Затем прикажу не выпущать с завода безвыездно, покуда работы не будут исполнены все и в срок.

Он хряпнул кулаком по столу так, что я подскочил на стуле. И понял я тогда, что попал не впросак, а в рабску кабалу. Не просто сам обмишурился, а всё своё семейство под нож вострый пустил. Тварь я распоследняя!..

Сникший Яков запыхтел, зашмыгал, тупо вытирая картузом то испарину со лба, то горючую слезу, то слякоть под носом.

– Крепко же он тебя взял за храпок[234], – внезапно посочувствовал ему Ванька Сиверцев.

– А чему дивиться? Сухоруков – тот ещё угнетатор. У каждой воши отыщет гроши… – хмуро добавил Тихон.

Шилов безнадёжно развёл руками:

– Кайся, не кайся, а сделанного-то не воротишь.

Он высморкался в подол выцветшей рубахи и удручённо посмотрел на беглецов, ища совета и утешения. Мирон участливо вздохнул и покачал седой головой:

– Даж не знаю, как таку беду избыть? Как ни крути, а и помещику, и заводчику позарез нужен горб трудника. Так и норовят неправдами захомутать мужика. Не по божьим заповедям живут богатеи.

Сиверцев возмущённо вскочил с места, с размаху пнул тяжёлый шипастый сутунок. Скрючился от боли, матюгнулся и запрыгал на одной ноге:

– У-уй! «Благодетеля»[235] на гадов нет посучковатее! Залобанить промеж рогов – и душу наружу!

Бекетов тоже посуровел и сжал пудовые кулаки:

– Ничо-о, дайте тока срок. Божьим и людским судом с них всё взыщется! Вскипело б железо, а молоток сыщется!

Глава третья

Добрый совет дороже денег

Странная тишина повисла над всеми, пугая потаённым смыслом о грядущей мести. Яков переводил кроткий взгляд с одного на другого, с ужасом понимая, о чём это они. Так далеко его мысли не заходили. И сейчас ему ближе была своя, неизбывная беда. Он обречённо махнул рукой:

– А мне таперь хоть режься, хоть вешайся, всё одно. Бел свет не мил. И лучшего не корячиться.

Мирон начал осторожно вразумлять горюна:

– Решного дела, конечно, советом не поправишь, а всё ж послухай сюда. В могилу залезть ты завсегда успеешь. Не дело это ты затеял – давиться. Сам подумай, семье-то лучше от того не станет. Сиротками горькими с котомками по миру пойдут мыкаться. Неужто нету сродственников горю помочь?

– Из сродственников у меня токмо Колян Киряков. Да какой там сродственник? – поморщился Яков. – Так, родня от старого бродня. Свояк. Да и во вражбе мы с ним.

Мотнул безнадёжно головой и снова зашмыгал красным носом.

– Пошто в здоре?[236] – пытался вникнуть Мирон.

– Запьянюга он беспросветный. Живёт меньше трезвым, чем пьяным. Как возьмётся забутыливать, так на неделю запоина. А как зенки зальёт, так жёнку с детвой по всей деревне гоняет. Проспится – снова человек. Кается, прощенья просит.

– Сам-то далече от него ушёл? – съязвил Ванька Сиверцев.

– Выходит, что нет, – смущённо кивнул соломенной шевелюрой Яков. – Оттого и стыдно теперь о помочи просить.

– Стыд не дым, глаза не выест, – наставлял его старик. – Заруби себе на уме. Бог дал родню, а чёрт вражбу. Сходи к свояку, попроси подмоги. Голова от покаянного поклона ещё ни у кого не отвалилась.

– Мне б тока ржичку успеть до снегов убрать, – поднял умоляющий взгляд на старика крестьянин. – Ржичка нас из бяды выручит. Не баре, на «чёрняшке»[237] этот год перебедуем, – воспрял духом Шилов и повернулся к Тихону: – А там, глядишь, с долгами и расхвостаюсь.

– Ну вот! Другое дело! Всех нас житуха бьёт по мордасам, да не все накидывают ремешок на жабры[238], – развеселился Сиверцев и запанибратски хлопнул Якова по плечу. – Да и твоей жёнке лишние хлопоты – самоубивца на упокой пристраивать. Поди-ка, и домовину уже заготовил?

– Токо доски настрогал. Сколотить – гвоздей не хватило.

– Пошто об гвоздях не озаботился загодя?

– Да лавочник Патюков токо двадцать четыре гвоздя в одни руки продаёт. Пришлось бы