Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

С вечера захмарило. Горы обволокло пасмурными тучами. С верховий потянуло пронзительным хиусом. Но новосельцы уже затеплили огонь в обиталище. Теперь после скитаний и бесприютности ночёвок под открытым небом такое логово казалось им улёжным, тёплым и надёжным.

А наутро старик побрёл к речушке ловить рыбу. Возле развесистых ильм, на крутом завёртыше реки, увидел на воде круги. Смекнул: «Рыба играет. Вот здесь-то, у взмыра, рядом с замоиной и надо устанавливать «морду». Он осторожно пробрался по зеленоватому стволу к разветвлению верхних сучьев и там опустил в воду плетёную рыбью ловушку. Перекрестил и пошёл в свою ложбинку разжиться ещё хотя бы мёрзлыми грибами.

Ванька бестолково шлялся около поляны, боясь далеко уходить от балагана. Набрёл на брусничник, завалился рядом, с жадностью набил полный рот сочными ягодами. Чавкая, наелся до отвала, сыто рыгнул, лениво набрал горсть ягод и вернулся к своим. А чё? Каждый сам за себя…

Бекетов же поднялся вверх по увалу и насобирал полную пазуху кедрового паданца. Хватит всем.

К вечеру Мирон проверил «морду» и сокрушённо покачал головой:

– Не больно жирно, одно меево.

Но таки сгоношил из мальков ушицу. Каторжане споро хлебали жидкое варево из рыбьей мелочи. Тихон похвалил «стряпуху», а Ванька пробурчал недовольно:

– Что за жратва гольём?[265] На одних грибах да рыбе долго не протянешь.

– Никак по казённым харчам соскучился? – усмехнулся Бекетов. – Что ли, баланда наваристей?

– Наваристей, не наваристей, а кусманчик хлеба хуть какой да был.

Тихон только руками развёл:

– Тут уж выбирай: либо воля, либо сытое брюхо.

Сиверцев зыркнул на него исподлобья, строптиво фыркнул:

– Хороша воля, когда хлеба вволю.

– А по мне так воля дороже.

– Вольно чёрту в своём болоте бродячиться, – окрысился вор.

Мирон громко брякнул ложкой по пустому котелку и сердито прикрикнул на спорщиков:

– Будя вам! Один – задириха, другой – неспустиха!

Он повернулся к Сиверцеву:

– Вот что скажу тебе, Ванёк. Голодному да вольному воробью и сытый соловей в клетке завидует.

Погрозил корявым пальцем и Тихону:

– Харе барнаулить![266] В худом котле вода не держится.

На том перепалку и закончили. Мирон встал, прибрав рыбьи потрошки, дабы заправить на ночь рыбную ловушку.

Так прошло несколько дней. Беглецы окончательно уверились, что погони за ними нет. Жили в балагане размеренно и спокойно, пока не упало золото осени в сырость земли, пока не затяжелело, провисая свинцовыми облаками, серое небо, пока не дохнуло зимой в отрогах Саянских гор. Грибы в тайге давно почернели и сгнили. Травы пожухли. Ну а ягодник в ближайшей округе бродяги обобрали дочиста.

В этот день Тихон вновь засобирался было за кедровым орехом. Да краем глаза заметил, как Ванька, нахохлившись, уныло сидел у нагретых камней очага и щурил скучные глаза на затейливую пляску языков пламени. Мирон, развернув тряпицу с прибранными на чёрный день рыбьими головами, озабоченно пересчитывал их. Затем разделил припас на две кучки. Развязал стянутый шнур на кожаном кошеле с жалкими остатками крупной соли и покачал седой головой. Как старик ни выгадывал в её расходе (едоки часто пеняли ему на недосол и скупость), а осталась жалкая щепоть. И это было худо. За дни побега Мирон совсем усох, скрючился и как-то истончился. Стал часто и долго кашлять. Кашель был трескучий, ломкий, как сухие хворостины у очага. Бекетов бросил обеспокоенный взгляд на ссутулившегося старика и раздумал уходить. Сказал Сиверцеву:

– Сегодня твой черёд идти рыбалить.

Карманник взъерепенился:

– Пущай Мирон и идёт. Варь[267] – евойные хлопоты.

Мирон засуетился, стал тяжело подниматься с места. Но Тихон придавил широкой ладонью его костлявое плечо и усадил на место. Ваньке же укорил:

– Я гляжу, ты у нас шибко мудёр: ешь, пьёшь, вшей бьёшь. А тут бар нету и прислуживать тебе никто не будет. Так что, живо поднимайся с места.

Ванька захлюпал носом и жалобно загундел:

– Куды мне на ознобень! У меня обувка наскрозь промерзает. Я и так всё время зубами чакаю. Зуб на зуб не находит, а ты меня в дожжь гонишь, – он демонстративно вытащил из сафьянового сапожка голую ногу и принялся ладонями растирать красные пальцы ступни.

– То, что мёрзнешь, виновать сам себя. Не бывает плохой погоды, бывает плохая одёжа да обува. Говорил те Мирон, утепляйся, в тайгу жить идём, а не игрища играть.

Увидев, что тому его слова, что мёртвому припарка, резко рванул с него купеческую шубу, сердито рявкнул:

– А ну, живо разболакайся.

Ванька вытаращился на него, но ослушаться не посмел. Бекетов вытащил из-за голенища нож и без колебаний полосонул свиноколом по длинному подолу. Укоротив его, располовинил полосу и вернул половинки оторопевшему карманнику:

– Вот те и завёртки в сапоги. А то и впрямь поморозишься.

У Ваньки от произошедшего в глазах свет померк. Точно Тихон не шубу ему искромсал, а по сердцу свиноколом наотмашь полоснул. Он обессиленно шмякнулся на зад и горестно застонал, разглядывая неровно обрезанный суконный подол шубы: «Такую шикарную лопоть изнохратил, чёртова дрынина!»

Но Бекетов схватил его правую ногу и по-солдатски плотно завернул портянку на худой ступне. Добродушно прогудел:

– Ну, как-то так! Дальше сам.

Парень неловко обмотал вторую ступню и натянул сапоги. Бекетов взял его за шкирку и бесцеремонно повернул к выходу. Но слабый окрик остановил обоих:

– Куды, торопыги? Спросите хотя, где рыболовну снасть искать будете?

Получив ответ, Сиверцев, не дожидаясь подзатыльника, сам выскочил из балагана. Ёжась от промозглости, плотно запахнулся в богатую шубу и, бурча под нос всякие ругательства, побрёл к реке. У берега, подобрав шубные полы, цепляясь руками за сучья, неловко взобрался на толстый скользкий ствол и пополз к верху тополины, где увидел узел верёвки. И только он потянул за неё, как внезапно обмер, заметив в заломе прибившийся к берегу деревянный плот, на котором лежал человек и тихо стонал.

– О, ёхарный бабай! – вырвалось у Ваньки. Тут он оступился, потерял равновесие и плюхнулся в воду, оборвав верёвку с рыбной снастью, которая мгновенно ушла на дно. Но Ваньке было не до неё. Взыграло ретивое. Переборов страх, он медленно подобрался к плоту. Поначалу убедился, что больное, худосочное тело, в невесть каких обмотках, безоружно и опасности не представляет. Подтянул плот ближе к берегу, с захлёстом на песок, и сел рядом с головой страдальца, лежащей на пухлом заплечном мешке. Сиверцев, даже не разбудив совесть, махом прибрал мешок себе и, выливая воду из сапог, брехливо заворчал:

– Вот и чё мне с тобой делать? Ты кто такой, плотогон хренов?

Бедолага открыл глаза, что-то