Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Жибинин залебезил, указывая на крытый узорной скатертью стол:

– Милости прошу. Шибко богато не запотчую. Не обессудьте на скромном угощеньице. Чем бог послал…

– Дык ведь нам бы тока червячка заморить, – оправдывался на ходу Мирон, скромно притулившись в углу житейной избы[280] рядом с молчаливым Тихоном. Тот так ничего и не сказал. Лишь тяжело и красноречиво взглянул на хозяина. Ванька, имея другое мнение и больше наглости, наоборот, развалился на скамье, как у себя дома:

– Не жлобствуй, хозяин. Что есть в печи, на стол мечи. Я с голодухи шибко жоркий.

– Да уж у тебя объедало, что надо, – проворчал Мирон.

– И муха не без брюха. – Сиверцев самодовольно похлопал себя по животу. Кивнул Жибинину: – Не томи, хозяин. А то кишки ужо к рёбрам прилипли.

Павел гаркнул за ситцевую занавеску в дверном проёме горницы:

– Аграфёна, оглохла, чё ль? Гости заждались.

Аграфёна вышла павой из комнаты, сложила руки на груди, подняла густую бровь, одарив мужиков застывшим взглядом. Те, в свою очередь, вытаращились на неё. Ибо помнили измождённую этапом, истерзанную голодом и холодом каторжанку в казённом тряпье-рванье, окольцованную браслетами-кандалами. Сейчас же перед ними стояла по меньшей мере сибирская царевна в скромном убранстве. Статная. Гордая. Недоступная. Чертовски красивая…

– Ба-а! Да никак знакомка наша? – вырвалось у Мирона.

Тихон густо покраснел и застенчиво опустил глаза. Ванька же присвистнул и хитро прищурился на Жибинина:

– И давно ты на нашей этапнице обженился?

– Что я, дурак, чтоб с каторжной венчаться? Это амурка[281] моя.

– У тебя, смотрю, губа не дура.

– За то и держу, – хвастливо тряхнул огненными лохмами Жибинин, – а не то давно б со двора спровадил на плотину руду дробить. Кормишь, поишь – один убыток от бабы, прибытка никакого. Шевелись, лярва!

Он хрястнул кулаком по столу. И пока Аграфёна налаживала еду, бранно сетовал гостям, как когда-то заарканенному Якову Шилову, какая сожителка неуступчивая. Мол, и ему не даёт, и на фарт нейдёт. Одно слово – стерва.

Тихон поднял на него свинцовый взгляд и скрипнул зубами. Мирон нахмурился и вступился за Аграфёну:

– Варь на столе сготовлена, – он медленно обвёл руками миски с кусками отварной курицы, жареными налимами, различными солениями. Невольно сглотнул голодную слюну, укоризненно покачал головой и с упрёком продолжил: – Задергушки на оконьях вышиты, цветки на подоконниках махровеньки, половики самотканые. Лавки и стол чисто скоблены. В дому обиход[282]. Чего тебе ещё от бабы надобно? Почто на паскудство её толкаешь? Грех это!

Ванька Сиверцев, и тот возмутился:

– Таку кралю и на фарт?!

– Мы не брачные, на фарт посылать не грех, – огрызнулся Пашка. Но глянул в серое лицо Бекетова, увидел сжатые кулаки на столе и осёкся: – Угощайтесь, робяты. Чаво как не свои?

Гости споро мели угощенье со стола, а домохозяин глазами провожал каждый кусок, исчезающий в бездонных глотках каторжан. Особенно с острым сожалением глядел, как Сиверцев, из двух рук поочерёдно, грыз куриное крылышко и рвал мелкими острыми, как у хорька, зубами жирные ломти налима. Безмолвно клял его: «Вот проглотина! Такого дешевле удавить, чем прокормить». И тут же, на все корки, мысленно клял сожительницу: «Дурр-р-ра бестолковая. Нет, штоб вздогадаться да похлёбку редешну с картохой варёной на стол выставить. Даже из блюдника самую расписную посуду на стол выставила. Для своих расстаралась, шкура каторжанская». И окончательно озлился на сожительницу-разорительницу: «Ну, припомню я тебе ужо сахарные витушки и маковые заедки!» Но, вспомнив о своём тайном умысле, мигом спрятал злобу за масляной улыбочкой:

– Не желаете ли душу повеселить хмельной дрожжоночкой?

Гости переглянулись. И Мирон озвучил общее мнение:

– Отчего ж не разговеться и копыта не обмыть?

– Какие копыта? – насторожился Пашка, уже опасаясь за свою недавно купленную молодую игреневую кобылку.

Ванька Сиверцев вытянул из-под лавки ноги в сафьяновых сапогах с торчащими из голенищ васильковыми обмотками.

– А те обморозки, что мы из тайги приволокли, – уклончиво ухмыльнулся карманник и заговорщицки подмигнул встревоженному Жибинину.

У хозяина от сердца отлегло. Варначьё не покушалось свести со двора лошадь. Взбодрившись, он взял жестяной ковш и пошёл за печь, в угол, отгороженный глухой занавеской, где стояла коричневая дырушка[283] с брагой. Пашка вытащил из неё деревянную затычку и налил полный ковш голубичного напитка. Прислушался к шумному застолью гостей, достал из кармана портков заветную бутылочку с дурманящим зельем и осторожно набулькал дурнишник в мутную бурду. Вышел, улыбаясь наполнил кружки, нахваливая зелье, а сам выжидательно встал рядом.

– Отчего, хозяин, нас потчуешь, а сам не пьёшь? – вкрадчиво спросил у него Ванька, первым приподнявший кружку. Куражливо «разобиделся»:

– Ты чё? Нас совсем не уважашь?

И протянул кружку хозяину. Тот нехотя, не разжимая зубов, припал губами к глиняному окружью, делая вид, что глотает. Затем быстро поставил посудину на столешницу и рукавом обтёр мокрые губы. Тогда Сиверцев тоже сделал вид, что попробовал брагу, брезгливо сморщился, гадливо перекосился корявой физиономией:

– Фу, какая кислятина! Мы тебе не зюзи какие, штоб пить без разбору всякую дрянь! Выставляй-ка нам, хозяин, «диковинку»[284] хлебного вина, а сам пей свою бурду. Держите его, робя!

Бекетов вскочил из-за стола, сграбастал здоровой рукой проходимца за шиворот, «клешнёй» придавил за горло к стене. Как ни брыкался вербовщик, Ванька таки разжал ему челюсти лезвием свинокола, а Мирон насильно влил всю дрожжонку из ковша и кружек. Перед осоловевшими глазами мошенника всё поплыло. В последней надежде на спасение он свёл плавающие лисьи зрачки на Аграфёне, но сожительница стояла неподвижно, прислонившись к печи и засунув руки под фартук. Она смотрела на домохозяина и странно улыбалась. «Куражится, курва…» – успел подумать Павел, окончательно ослаб и сполз по стене на тканые половики. Сиверцев дурашливо кривлялся:

– Гляньте-ка, робя? Зря я наговаривал, что не крепка дрожжонка. – Наклонился над ним, невинно заморгал: – Прости-извини, за поклёп не вини, а душу свою выверни.

Опьяневший Пашка не понимал, чего хотят от него каторжники. Потом вроде как понял, вывернул карман, достал флакон с «дурью» и протянул Сиверцеву. Ванька быстро сообразил, что это, перекрыл своим телом Жибинина, и флакончик незаметно перекочевал в его бездонный карман. Сам же Ванька, изобразив усталость, отошёл попить водички. Жибинин было вздохнул, но тут прямо над ним нависла громада Бекетова. Зычно вопросила:

– А скажи-ка, рыжий чёрт, почто ты в такой чести у конторы? Не потому ль, что честных людёв помогаешь в люту кабалу загонять?

Жибинин попытался остановить свой мутный взгляд на лице бродяги, но тело уже не слушалось, мешком упало на половики. Тихон легонько встряхнул его, досадливо пригрозил:

– Да не вертись