Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

ты, как бес на заутрене, и не ври. А лучше добром сказывай имена тех, кого охмурительный договор приневолил подписать. Не то как жиману твою закомуристую головёнку! Измозжу, как гнилую тыкву!

Каменный кулак Тихона молотом завис наверху. Жибинин съёжился, втянул рыжую «тыкву» в плечи и вроде как протрезвел. Заплетающимся языком стал называть имена обманутых им людей. Ванька сел за стол и карандашом, поданным ему Аграфёной, на оборвыше грубой бумаги стал писать список. Будучи в вольные времена знатным грамотеем среди других сверстников, он не переспрашивал имена и прозвища обманутых. Писал аккуратно, любуясь собственным почерком, ибо давненько не баловался правописанием. Даже успел пожалеть себя, когда-то сметливого и удачливого, беззаботного папенькиного сыночка. Корил, сопя: «Вот балбес! Такую житуху профукал…»

После фразы Жибинина «а боле не помню», Бекетов взял у Ваньки бумагу, пробежал глазами список и чуть не задохнулся от негодования: «Это ж сколько душ погубил, гадёныш?! А скольких запамятовал? А ещё живущих в Берёзовке?» Очень хотелось врезать поганцу, но Бекетов взял себя в руки, громко выдохнул и протянул список Аграфёне:

– Оббеги, дева, по дворам и дай извещенье тем, кого прохвост облапошил. Скажи им, что Павел Жибинин хочет исповедаться и покаяться в своём обманстве по божьей искре[285].

А рыжему, что пытался возразить, погрозил пальцем:

– И даже не сумлевайся! Надо будет, загоню твою поганую душонку прямо к сатане в пекло. Там тебе самое место по делам богомерзким! А пока, – он строго глянул на Ваньку, – ты за ним будешь глядеть в оба глаза, чтоб случаем не утёк от людского взыска.

Ваньке Сиверцеву не хотелось сидеть караульным около пленника, как говорится, «на сухую». Уж очень его дразнила-манила запримеченная дырушечка за ситцевой занавеской. Потому он поспешно предложил:

– А давайте засунем гада в погреб, задвинем на крышку тяжёлый сундук, и всё будет в ажуре. Никуда он оттуда не денется.

Тихон и Мирон согласились.

Пока Аграфёна обегала дворы, заключённый в погребе Павел сидел на груде холодной, грязной картошки и в бессильной ярости клял себя: «Ну, дурак! Надо ж так опростодыриться? Ей-бо, прирежут! А добро растащат». Заметался в подполе, как лис в клетке. С хрустом давил кожаными подошвами картошку и рвал рыжие патлы на голове. Затем успокоился, но через минуту вскочил на ступеньку сходней и попытался спиной приподнять крышку. Десятипудовая тяжесть сундука, окованного железными полосами, была такой неподъёмной, что напрочь лишала каких-либо надежд на вызволение. От бессилия и предстоящего позора он застонал навзрыд, размазывая грязными кулаками мутные слёзы безысходности.

Вместе с тем гости, ожидая Аграфёну, решили продолжить прерванный ужин. Конечно же с наущения обиженного Ваньки Сиверцева.

– Лучше недоспать, чем недоесть, – оправдывался он, истекая слюной. – Можа, в последний раз так пируем. Чего добру пропадать?

Не успел Ванька потереть ладошки от предвкушения греха чревоугодия, как новый жуткий стон, приправленный матерной руганью, донёсся из подполья. Ванькина пятерня с досадой задержалась над миской:

– О! Чуете? А рыжая бестия против. Нет уж, дядя, ноне все козыри наши.

И куриная грудка немедля поплыла к голодному рту карманника.

Глава вторая

Мирской суд

Вскоре в распахнутые ворота двора, ещё не утонувшего в гущине сумерек, стали подтягиваться списочные и просто любопытствующие, кого пригнала сюда стремительная устная молва. Одни недоумевали:

– С чего это Пашка, на ночь глядя, сход сбирает?

Другие посмеивались:

– А чё ему ночь? Выйдет рыжее рыльцо, и осветится крыльцо.

– Подлецом? Вот умора!

– Бают, каяться будет, прощенья просить.

– Чё нам его сопли? Сколь народу дьяволу продал, сукин сын!

Третьи, самые что ни на есть пострадавшие, стояли молча, испытывая внутри немалый раздрай чувств – желание наказать обманщика и холодный страх перед будущим. Потому стояли и ждали, как обернётся дело.

Сквозь толпу протиснулась со списком Аграфёна. Вбежала, запыхавшись, в избу, молча подала Бекетову бумагу и встала в сторонке. Тихон решительно подошёл к сундуку. Рывком, без усилий, сдвинул его с места и заглянул в погреб. Нагнулся, ухватил за шиворот пленённого хозяина и, как беспомощного кутёнка, вытянул наверх:

– Ну, что, сквернавец? Иди, винись перед обдуренными тобой людями? Не прочь ли возместить их разор?

Жибинин визгливо заскулил:

– Отку-уль? Не-ту-ти у меня денег. Контора гро́ши давно не плотит.

Бекетов немного подумал и передал его в цепкие руки карманника. Тот, чертыхаясь по поводу снова прерванного ужина, связал ему руки за спиной и, потчуя пинками пухлый зад, поволок на широкое крыльцо. Вслед ему Тихон с Мироном вытащили на крыльцо кованый сундук и оглядели двор. Мать моя, каторга! Вот тебе и вольнонаёмные! Все, как один, оборванцы-сермяжники, с заморенными серыми лицами и потухшими глазами. «И бабы пришли, не стерпели, голоса свои принесли. Намыкались!»

Признав беглецов, рудничный люд заволновался. Тогда Мирон Петров вышел вперёд, пригладил серебро редкой, с пролысинами, седины и низко поклонился народу:

– Трудники честные! К вам с поклоном и повинкой ваш знакомец Павел Жибинин, – и красноречиво посмотрел на дрожащего вербовщика. – Ну!

Поселенцы выжидательно затихли. Аграфёна тенью вжалась в дверь, стараясь не выдать накопившейся обиды. Пашка растерянно крутил башкой, не решаясь на унижение. Тогда Тихон стиснул железными пальцами его вертлявую шею и насильно склонил в поклоне. Мирон одобрительно кивнул и в том же дружелюбном тоне продолжил:

– Хочет он сердце чёрное очистить и загладить провинку перед вами. Поэтому нижайше просит, не погнушайтесь нежданным подарочком. Разбирайте, люди добрые, богачество его, не по божьей совести прижитое!

Ванька дёрнул добротную крышку сундука, но врезной замок прочно держал содержимое на запоре. Он растерянно оглянулся на Аграфёну.

Чёрные глаза каторжанки вспыхнули мстительным жаром:

– Связка ключей в его поганых портках.

– Держите его, робя! – прошипел Ванька. И, как только Мирон схватил обманщика за ноги, а Тихон мёртвой хваткой прижал к земле дёргающиеся плечи, Ванька рывком распахнул Пашкин ергак и деловито, со знанием дела, обшманал хозяина с головы до ног. Наткнулся на ключи, но и шагу к сундуку не успел сделать. С диким криком Жибинин сбросил с ног щуплого Мирона, рванулся из рук Тихона, боднув рыжей башкой Ванькины сапоги.

– Не трожь! Моё! Не дам, клятое варначьё!

От неожиданности Ванька потерял равновесие и чуть ли не носом уткнулся в кованый сундук. Ключи со звоном брякнулись рядом. Тихон бросился на выручку карманнику. Схватил ответчика за шиворот, встряхнул и хотел успокоить кулаком. Да опоздал. Аграфёна раньше коршуном налетела на сожителя и яростно вцепилась ногтями в ненавистную физиономию. Пашка выл от боли, уворачивался, как мог, но женщина не отступила, пока не располосовала мерзкое лицо до крови.