Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Тихон, глядя, как Аграфёна выводит из конюшни готовую упряжку, отметил мимолётом, что такая повозка на длинных дрогах, пожалуй, уместит всех, и решился подойти ближе. Деловито подтянул подпругу, исподволь, застенчиво глянул на разгорячённую женщину. Залюбовался. Мягкая серая шалка свалилась на плечи, растрёпанные пушистые волосы прилипли к лицу, прикрывая запекшуюся кровавую струйку. Несмело шагнул к ней, шершавой ладонью бережно отёр пот с небольшого извилистого шрама на смуглом лбу.

– Обмерла-то как вся. Больно, чай?

Аграфёна не ответила. Только обожгла его настороженным взглядом. Тихон простительно улыбнулся, с потаённой лаской подумал: «Ну и зор. Глянула, как в затяжину[294] душу затянула». И сам потянулся к ней – так захотелось обнять, пожалеть, приголубить. Но Аграфёна вскинула голову, отпрянула от него и насмешливо-грубо спросила:

– Засвирбело, чё ли? Для хорошего кота и в сентябре март? Не успел глаза об меня обогреть, а ужо ластишься. Знаю я вас, кобелей!

Бекетов покраснел. С обидой выпалил:

– Эх, дева! Не лезь в занозу. Я ж к тебе от чистого сердца, по-человечьи. Не хошь, так не надо мне от тебя ничего такого…

Он понурил голову, погладил лошадиную холку и неожиданно для себя с прорвавшейся тоской признался:

– Бабами пропащими всегда брезговал, но, видит бог, от души жалел и худа им от меня не было.

Широко перекрестился и горячо продолжил:

– Знаю по мамке своей, не от хорошей жизни бабы себя в грязь роняют. Жалеть-то я жалел, а вот желанницей до тебя ни одна мне не была. Ты же ещё на этапе сердце мне насмерть захлестнула. Признаваться не хотел, уж больно колючая. Как на духу говорю, сроду со мной такого не было.

Он порывисто схватил её ладонь и притянул к бьющемуся под рубахой сердцу. Басовито зарокотал, стараясь умерить свой голос:

– Истинный крест! Жалеть буду, от паскудства обороню, покуда жив буду. Без обманства баю, потому как обещать мне боле нечего.

Бекетов запнулся и, затаив дыхание, ждал, жадно ловя пронзительно-испытующий взгляд Аграфёны. Вдруг в её лице что-то неуловимо дрогнуло, и она с удивлением почувствовала, что впервые за долгое время ей приятно прикосновение горячей жилистой мужской ладони. В сердце, обугленном былым предательством мужчин, вспыхнула крошечная искорка доверия. Она приподнялась на цыпочки и прикоснулась горячими губами к жёсткой щетине на побледневшем лице. Слабо покачнулась и уткнулась в широкую тёплую грудь. Не выдержала, разрыдалась, выплёскивая из души всю накопившуюся горечь каторжанской бабьей доли. Тихон осторожно обнял её, прижал к себе, поцеловал пахнущие полынью волосы и, боясь спугнуть неожиданный порыв, продолжал торопливо увещевать:

– Ешё хочу молвить, Аграфёнушка. Не стану люб, обневоливать не буду. Вольному воля на все четыре стороны. А коли буду по сердцу… как явится оказия, законно обрачуемся. Слово моё крепко.

Он приподнял за подбородок заплаканное лицо и не выдержал, сам впился в пухлые полуоткрытые губы, что чутко откликнулись – не могли не откликнуться – на проснувшийся, отчаянный, вечный зов плоти.

В избу вернулись притихшие, с припухшими губами. Боялись выдать себя. Но по счастливому сиянию глаз товарищи сразу смекнули о любовной лихорадке меж ними. Сиверцев понимающе подмигнул, глумливо спросил:

– Обжимались, чё ли? Ну, ну! Эт дело заразливо. Ухажёр! Можа поделишься с товарищами по-братски?

Бекетов встревоженно оглянулся на идущую следом женщину. Светлые искорки в глазах Аграфёны сразу же потухли. Лицо помертвело, вновь стало замкнутым и отчуждённым. Тихон гневно сдвинул к переносице брови, шагнул к похабнику, сгрёб за грудки и угрозно захрипел:

– Зубы, чё ли, давно не считал? Могу помочь. У меня не заржавеет. Так гвоздану, до конца жизни шепелявить будешь. А вздумаешь, хотя б пальцем, Аграфёну тронуть – зашибу! Усёк?

Сиверцев втянул голову в плечи и, разумеется, безоговорочно поверил. А на лице Аграфёны мелькнула благодарная улыбка. Бекетов, не остыв, сразу же объявил о намерении увезти Аграфёну с собой в тайгу. Ванька Сиверцев присвистнул, а Мирон одобрительно кивнул головой. Полагая вопрос решённым, вернулись к сборам. Не забыли, отвалили Саньке-семинаристу снеди и брожжонки со своего стола. Чтоб не скучал да поминал добрым словом. Повеселевший караульщик прикрыл за ними ворота и поспешил на свой пост, к нечаянной хлебосольной вечерне.

Ночь уже вступила в свои права, накрыв тяжёлым одеялом сна глухое таёжное поселение. По улице ехали тихо, не привлекая внимания чужих ушей. Лишь слегка пофыркивала кобылка, досадливо топоча по укатанной в твердь дороге. Но даже собаки не обращали на это внимания, забившись в будки и поджав хвосты. Всё погрузилось во мрак. Вдруг Аграфёна попросила остановиться. Сказала, что ей надо вернуться. Мол, забыла кое-что. Мол, скоренько обернётся и чтоб ожидали её за околицей, на повороте, в подлеске. Никто не успел и слова произнести в ответ, как она соскочила с повозки и растворилась в темноте.

Тем временем Санька Пугачёв радовался сытной трапезе, сидя на широкой скамье у входа в баню. Жирник, поставленный на плаху скамьи, слабо освещал небольшой пятачок двора. Но семинаристу более не требовалось. Мимо рта ни разу не пронёс. Ел, пил в своё удовольствие, то и дело крестя ненасытный рот и не обращая внимания на нудное нытьё пленённого вербовщика. «Ну его! Не то бранится, не то молится». Но вот всхлипы прекратились. Замер и Санька, остановив на полпути к усам полуштофик с брожжонкой. Прислушался. Тишина. «Почивает, однако. Слава богу!» Спокойно опрокинул горлышко в зобастое горло и чуть не захлебнулся. Громкий стук ногами, сопровождаемый отборной бранью, сотряс готовую сорваться с петель не очень надёжную дверь.

– Чего бузишь, антихрист? – недовольно спросил семинарист, хватая ружьё. – Велено до утра тя надзирать. Смирись, не то сам упокою…

– Пусти во двор до ветру. Брюхо крутит, – донеслось из-за двери.

– Ищи дурей себя! Я тя выпущу, а ты свинтишь куда-нибудь, – не соглашался Пугачёв.

– Побойся Бога! Скрутило, ажно невмочь, – заныл снова Жибинин. Но вдруг его голос переменился, стал вкрадчивым и липким, как сладкая патока: – Хочешь, я тебе тридцать рублёв дам? Я их до случая упрятал.

Пугачёв снова поперхнулся:

– От бисово племя! Знает анчутка, где у нищего чутко… Лады. Бай, где заховал цари-колёсики?

– В огороде и закопал. Тока словами не объяснишь, показывать надо.

Санька заколебался, но соблазн был слишком велик. Он не выдержал искуса, открыл баню, едва не споткнувшись о лежащего у порога, связанного по рукам Жибинина. Тот корчился и жалобно кривил конопатую рожу. Санька поставил его солдатиком, совсем не по-божески предупредил:

– И не вздумай дёргаться, дьявольское отродье. Рыпнешься, так по соплям дам, кровавой юшкой захлебнёшься, прости Господи. Выходи, ирод царя небесного! – Он ткнул его легонько