Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

послать за ним было некого. Потому начал сам писать курагинскому старшине «Отношение о вспоможении в скорейшей поимке и усмирении каторжан, вследствие немаловажных случившихся в Ирбинском заводе происшествий».

Для препровождения колодников в Курагинское, а затем в Минусинский тюремный замок, а также для надёжности охраны и собственного спокойствия, он требовал не менее двадцати пяти вооружённых человек. Запечатывая конверт, лихорадочно соображал, кого же из солдат, потолковее да пошустрее, послать нарочным. Не успел подумать, как дверь распахнулась, и в помещение ввалился Жибинин, а за ним ротный старшина, за широкой спиной которого толпились вялые спросонья солдаты. Сухоруков суровым взором призвал всех к тишине, остановил свой взгляд на старшине. Поманил его пальцем, вручил бумагу, велел взять из заводской конюшни самую быструю лошадь и без промедления, галопом, скакать в Курагинское, чтобы уже к утру вернуться с подмогой. Тот козырнул и мигом испарился. Артемий свободно выдохнул и откинулся на высокую спинку конторского стула. Прошёлся небрежным взглядом по скупому солдатскому ряду и вздохнул ещё раз, кисло сжав пересохшие губы: «И вот с этими горе-вояками придётся идти на задержание государственных преступников мне, самому управляющему. Всё сам. Всё сам…» И потянулся на край стола за форменной фуражкой.

Глава четвёртая

Встреча в тумане

Курагинский сельский старшина Демид Спиридонов, сорокалетний кряжистый мужик с лукавыми серыми глазами и пористым вислым носом, ещё с вечера артельно рыбачил себе в удовольствие новым неводом. Сам старшина был мастером-сетевязом. Его изделия славились на всю округу особой прочностью. А тут изладил невод с новым секретом – из неразрывных двойных конопляных нитей. В середине сети уёмистый мешок мотни[296], по сторонам – два широченных ячеистых «крыла» с толстыми канатами. По верху – вырезные поплавки с особыми потайными значками в виде кружочков с точечкой в серединке. По низу грузила – камни, оплетённые берестой, с такой же скрытной приметинкой. Демид понимал, что с таким длинным неводом в одиночку рыбная ловля несподручна. Хочешь не хочешь, а помощники нужны. Десять односельчан охотно откликнулись на призыв обновить сеть и разжиться свежей рыбой. Вот и поехали с ним на реку Тубу на трёх телегах с низкорослыми выносливыми лошадками.

И работа закипела. На вечерней зорьке растянули невод жердями-норилами. Под крепко солёные озорные шуточки-прибауточки развели на берегу костерок. К ночи проверили невод первый раз. Рыба пошла кучно. В основном окунь, щука, хариус, ленок. Ближе к рассвету вытащили второй заброс. Не успели порадоваться богатому улову, как прискакал нарочный с Ирбинского завода с приказом управляющего Сухорукова. Старшина Спиридонов прочитал гербовую, с круглой печатью бумагу, от досады крякнул и, что с ним бывало крайне редко, крепко выматерился:

– Тьфу ты, в бога, в душу мать! Ноги бы этому варначью поотрубать, шоб не бегали. Такую рыбалку спортили!

Но делать нечего. Огорчённые артельщики свалили улов в одну телегу, накрыли дерюгой. Мол, вали валом, потом разберём. Попрыгали в телеги и поехали по домам вооружаться ружьями. Наказали домашним разобрать по избам пойманную рыбу. Верхом на свежих лошадях курагинцы поспешили в Малую Ирбу, вслед усталому и недовольному нарочному. А как тому быть довольным, ежели приказ вернуться в ночь не выполнен. Пока в Курагинское доскакал, пока прознал, где старшина, пока нашёл место рыбалки, пока вернулись в село, собрались, коней обуздали – уже утро, тут как тут, воссияло на новый день. Правда, сквозь густую пелену холодного тумана. И галоп пришлось сменить на иноходь. Но не знал, не ведал недовольный ротный, что именно это злосчастное природное обстоятельство сыграет вооружённой команде на руку.

Беглецы, остановившись в подлеске и прождав Аграфёну целый час, забеспокоились не на шутку. И пошёл меж ними разлад. Сиверцев заворчал, подбивая товарищей драпать без Аграфёны. Мол, баба с возу – кобыле легче. Бекетов упрямо велел ждать. Мол, паскудно это – бросать женщину на растерзание острожному начальству и жибининской убойной злобе. Мирон покашливал, помалкивал, понимая, что и так, и эдак – всё не так. Время упущено. Скоро утро. Подумал-подумал, да и предложил:

– Слышь, солдатик. Кумекаю я, коль Аграфёна не вернулась, стало быть, не может. Что-то не срослось. Не бойся, она баба умная. Выкрутится и затихарится где-нибудь. Не пропадёт.

Тихон хотел что-то возразить, но старик похлопал его по коленке:

– Да не кипи ты! Потом найдётесь. Теперь слухай дале. Сколь времени прошло, а погони от Сухорукова нет. Значится, будет только поутру, когда рыжий чёрт побежит жалиться на грабёж. Стало быть, надобно нам подаваться в своё зимовье сейчас. Чаво ждать, кады солдатня проснётся. А?

Бекетов не ответил. Сжал губы, схватил поводья и шоркнул по бокам застоявшейся лошадёнки. Сидевшие на краю повозки Ванька и Мирон от неожиданного рывка дружно повалились на узлы и мешки. Мирон охнул, схватился за грудь, а Сиверцев с наигранным возмущением рассмеялся:

– Эй, потише, бузуй! Чай, не картоху везёшь…

– Да уж лучше бы картоху, – буркнул себе под нос Тихон и повернул лошадь к выезду на острожный тракт. – Господи, спаси и сохрани любу мою, Аграфёнушку! Но, родимая!

Огрел посильнее кобылку, вымещая на несчастной зло на себя самого: предал, бросил, нарушил крепкое слово. Чувствовал всем своим нутром, что в этот миг потерял единственное, ради чего можно было терпеть все каторжанские передряги…

Не дождавшись согласия Саньки Пугачёва, Аграфёна вскочила со стула, закрутилась по избе, собирая в дорогу семинариста. Тот бродил за ней, явно сомневаясь в том, надо ли ему подаваться в бега. В конце концов, он жизнь вербовщику спас. За это можно другие грехи простить по-божески, а то и отблагодарить.

– Так ты чего? Взапятки, чё ли? – удивилась Аграфёна, остановившись у окна. Стала завязывать узелок на лавке, случайно глянула во двор и увидела огни, плывущие к воротам. Сообразила, что это идут вооружённые солдаты с факелами. И уж хозяин непременно с ними. Мгновенно обмякла, осела на лавке с узелком в руках:

– Ну, вот и всё! Поздно ужо в бега.

Санька подпрыгнул к окну, беспорядочно заметался по избе, а потом бросился к двери.

– Куда, божедурье? – Аграфёна устало сняла платок, провела ладошкой по волосам. – Прям в солдатские объятия…

– А вот им калач на Пасху! – выкинул огромный кукиш Санька и по-свойски подмигнул Аграфёне: – Бог не выдаст, свинья не съест. Сама посуди, поселенцы сговорились в изъятии у клятого вербовщика вещей и муки не признаваться. Мол, ничего не знаем. С перепою, мол, запьянюга честной люд оговаривает. А его слово против мирского – плевка не стоит. Вещи попрятаны, мука с тёртым корьём перемешана. Ничего