Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Хуть на полчасика в рыгаловку отогреться, а то задубели до смерти. К тому ж кишку набить охота. С утра не жрамши. Околеем раньше суда, твоя провинка будет. По головке, поди-ка, начальство не погладит.

И наглядно постучал по колесу ещё раз. Демид в глубине души согласился с ними, махнул рукой на своё жгучее нетерпение скорее оказаться в тепле лалетинского дома, за дружеским столом, и повёл арестантов в питейное заведение. Когда прошли общие сени, предусмотрительный старшина закрыл за ними двери на толстый навесной крюк. Втолкнул вовнутрь и остановился на пороге, выбирая глазами место, где можно было бы пристроить колодников. И тут же прикрыл лицо ладонью. Застоявшаяся вонь блевотного перегара и жёлтого махорочного дыма резко шибанула в нос. У Мирона и Тихона от такого смрада даже глаза защипало, а Ванька одобрительно крякнул:

– Крепкий рассольчик…

Каторжане пошарились в карманах, наскребли только три копейки. Ванька развязной походкой уверенно направился к стойке, небрежно швырнул казённому сидельцу медяки:

– Пару чая.

Тот пренебрежительно скривил постную физиономию, вытер пальцы о засаленный фартук и неохотно налил кипятка из пузатого самовара в небольшой медный чайник. В другом запарил полевой чай. Курагинский старшина, не колеблясь, кинул кабатчику ещё два пятака и придвинул к каторжанам миски с едой:

– Снедайте, мужики.

Арестанты оживились, уселись в конец общего стола и жадно накинулись на еду. Обжигая губы, с наслаждением, медленно жвыргали кипяток и долго грели руки о глянцевые бока глиняных кружек. Только потом расслабились и осмотрелись. Посетителей дождина загнала в кабак немного. Это были в основном несемейные, не замороченные хозяйством мужики, привыкшие к общению под звон кружек и карты веером. Заходили проезжие путники и возницы, случайные прохожие, оголодавшие в дороге. Были и горькие пьяницы, конченые забулдыги, прибившиеся к порогу питейного дома, потому что своего никогда не имелось. Словом, разносортная публика, привычная для придорожного кабака.

Возбуждённый знакомой атмосферой, Ванька Сиверцев забрасывал в рот еду, не ощущая вкуса. Зато глаза «ели» с удовольствием каждый уголок, каждое лицо и, разумеется, по привычке – каждый оттопыренный карман. Задержался взглядом на другом краю длинного, грубо сколоченного стола, где азартно рубились в карты кабацкие завсегдатаи, окружённые шумными зрителями, весьма разгорячёнными винным зельем.

Вот их громкие крики и взрывной смех возвестили об очередном выигрыше. Другие посетители с любопытством уставились на картёжников, ожидая, видимо, какого-то знакомого действа. Игрок-везунчик, потрёпанный мужичок лет сорока, гордо поднялся, прижав к груди ассигнации и гроши. Чуть покачиваясь, пошёл к стойке кабатчика, уставленной полуштофами с мутным самогоном, хлебным вином и зелёными настойками. Небрежно швырнул на полку весь выигрыш. По всей видимости, первый. Одноглазый, стриженный «под горшок» кабатчик Лазарь Андреев, льстиво поздравил игрока, суетливо отвернул железный краник на деревянном бочонке и набулькал водки в победный гранёный лафитник. Счастливчик манерно оттопырил мизинец, а затем двумя другими пальцами чопорно поднял рюмку. Тотчас новый взрыв смеха, громкие подначки зрителей полетели к стойке, как к балаганной сцене. Каторжане от любопытства прервали трапезу и были не прочь развлечься бесплатным представлением.

Подмигнув проигравшим, везунчик лихо, под дробь на столе, опрокинул в глотку победное зелье. Кабатчик уважительно придвинул выпивохе большую чашку с дармовой закуской. Но тот вызывающе занюхал выпитое затёртым рукавом рубахи, затем покопался грязными пальцами в кислой капусте, в осклизлых солёных огурцах. Выловив ломтик чёрной редьки, зачем-то круто посолил и смачно заглотнул. И только потом отщипнул от хлебной ковриги кусок мякиша и закусил. Сивушно рыгнув, сунул ковригу под мышку, другой рукой обнял полуштоф с водкой и закачался обратно – обмывать выигрыш. А как иначе? Что карточный долг – святое, что первый выигрыш – невозможное дело без обмыва. Иначе везенья не будет.

Игроки и арестанты встречали его дружным смехом. Очумевший от фарта мужик вдруг по ходу выкинул коленце и лихо гаркнул:

– Вот он ты!

А вот он я!

А вот и выходка моя!

Крутанулся на полусогнутых, да неудачно. Споткнулся и задел ненароком спящего на лавке у стены кабацкого забулдыгу, уронив полуштоф прямо ему на грудь. Тот приподнял голову в одноухой, облысевшей шапке, обвёл всех мутным взглядом. Удивился бутылке, обнял её, съёжился, повернулся к стене и снова заливисто захрапел. Под гиканье и улюлюканье недовольной публики полуштоф вернулся на стол. Неуёмные картёжники продолжили веселье, а каторжане снова застучали ложками.

Демид Спиридонов, сидевший доселе на табурете у выхода, томился ожиданием, предвкушая обильное застолье у кума. Вспоминал, как по весне кум заводил голубичную настойку на забродившем берёзовом соку, – домашнее вино особой приятности, после которого никогда не трещала башка. С приятностью вспомнил и супругу Ивана, дородную да румяную Акулину, – ту ещё мастерицу засаливать колбу[299], грузди и рыжики. Но особенно удавалось ей печево. Представив пышные брусничные шаньги, ароматные пироги с рыбой, старшина заёрзал на табурете и сглотнул обильную слюну. Терпение кончалось. Убедившись, что арестанты ведут себя смирно, не удержался, незаметно вышел из кабака, перебежал дорогу и нетерпеливо стукнул в ставень избы десятника. Заждавшийся знакомца Лалетин всё понял и живо пробежался по дворам, сменил умаявшегося старшину караулом из шести приписных крестьян, сурово приказав недовольным мужикам:

– Как арестанты отвечеряют, отведёте их в мою городушку[300]. Там заприте надёжно на наружный засов. Да бдите всенощно и неусыпно – одни снутри, другие снаружи.

И погрозил уже для острастки:

– Не дай бог, упустите, волостной голова всем вам бошки поотрывает. А то ещё хужей, сами за умышленное попустительство на каторгу загремите. Смотрите во всеглазье!

И выборные лица, с чистой совестью и спокойной душой, пошли отмечать нежданную дружескую встречу.

Насытившись первым, Ванька Сиверцев зашарил глазами в полусумраке кабака, по-чёрному завидуя хмельным картёжникам. Руки бывшего шулера чесались от жгучего желания красиво надуть кого-нибудь и разжиться дармовщинкой. Он осторожно покосился на дверь и к своему удовольствию заметил пустой табурет. Демид Спиридонов отсутствовал, а значит, хоть на время, но они были предоставлены сами себе. Ванька повеселел и продолжил рассматривать кабацкое «общество». Вдруг его алчущий взгляд уткнулся в полутёмный угол, где две фигуры заговорщицки склонились над скобленым столом. Сиверцев расплылся в глумливой ухмылке:

– Ба! Какой шанец! – Он толкнул в бок Тихона Бекетова. – Глянь-ка, Жибинин опять какого-то Лёху[301] облапошивает.

Бекетов медленно оторвал взгляд от миски, а Мирон от удивления закашлялся:

– И впрямь, чёрт верёвочный! Как он здесь вперёд нас-то оказался?

– Поглянь, поглянь-ка! – ёрзал на месте Ванька Сиверцев. – Наш рыжий вшиварь деревенскому лопуху свой гадский дурман подливает.

Рассолодевший мужик, сидевший супротив Пашки,