Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Харэ разводить бодягу! – зло подтолкнул визгуна в спину Мирон, развернулся к публике и почти ласково объяснил: – Барину душно. Барин хочет прохладиться.

И вытолкали обманщика в сумрачные, холодные сени. Тихон здесь приметил висевший на стене пастуший кнут, а Ванька разглядел стоявшие в углу, в небольшом бочонке, высокие, свежие прутья – заготовку для плетения корзин. Тихо возликовал и, выбирая прутья потолще да покрепче, подхватил издёвку Мирона:

– Прости великодушно, барин, что обедню те спортили. Ну, так мы не звери какие, накормим. Угостим от души «берёзовой кашей»…[311]

И хрипло пообещал Жибинину на ухо:

– Ох, и попляшешь щас, чёртово отродье!

Глава третья

«Берёзовая каша»

Ванька не удержался, сдёрнул с Пашки овчинную шубейку:

– Распрягай-ка ергак.

Двое силком завалили мошенника на скамью, а Мирону велели для верности прижать Пашкину голову. Задрали суконную поддёвку, цветную рубаху, оголили покрывшуюся зябкими пупырышками спину. Рассекая стылый воздух, свистнуло сыромятное плетево и оставило на бледной коже первый алый след. Вербовщик дёрнулся и заорал от боли. Ванька тут же добавил, прошёлся по спине прутом – один раз, второй, третий… Замахнулся сызнова плетью Тихон. Но душераздирающий крик остановил его:

– Не буцкайтя! Не буцкайтя! Я по секрету что-то скажу.

Бекетов вхолостую хлестанул по дереву скамьи. Переглянулся с Мироном. Ванька в досаде удержал свой замах в воздухе:

– Кому веритя? Брешет, гад ползучий!

Пашка ещё пронзительней заверещал:

– Вот вам крест во всё пузо! Не вру!

Тихон задержал руку Сиверцева:

– Погодь, Ваньша. Давай послухаем. Можа, и впрямь чо дельное скажет? Ежели нет, продолжим выволочку.

Пашка мгновенно подскочил на скамье. Всхлипывая, блудливо зыркал с одного на другого, вкрадчиво обольщая словом-заманкой:

– У меня тутока лошадь с дрожками стоит. Кобыла молодая, выносливая. Ну да вы же знаете. А дрожки выездные, беговые, лёгонькие. Вжи-и-ик! Тока вас и видели! Вахлакам мужицким на ломовых конягах нипочём не догнать.

– А далече ли привязь? – поинтересовался Мирон.

– Да туточки совсем рядом. В кабацком сарае. Я как примчался, так и не распрягал ещё. Хотел сёдня же домой возвернуться. Ну чё? Лады? Я вам лошадушку задарма, а вы мою грешную душеньку на покаянье – без поруганья и дранья отпустите. А?

И, глядя в рот почему-то Бекетову, застыл в ожидании ответа. Арестанты недоверчиво переглянулись. Все понимали, что в любой момент могут вернуться курагинский старшина и караульщики. «Правда, оне – пешие. Пока то да сё… А мы-то ужо…» – подумал Тихон и представил, как они на дрожках, да по прямой дорожке, да с попутным ветерком, да с весёлым матерком… И надежда обрести желанную свободу вновь замаячила перед глазами. Тихон решительно рубанул рукой:

– Эх, была, не была! Попытка – не пытка. Веди, показывай той сарай.

Жибинин, забыв о боли, первым ломанулся к выходу. В лицо ударил порыв колкого ветра, и он чуть не кубарем скатился с крыльца. Арестанты подняли его, отряхнули и, оглядевшись по сторонам, двинулись к указанному им невдалеке высокому дощатому сараю – с привязью для лошадей, с широкими закрытыми воротами. Не доверяя до конца отпетому мошеннику, держали Пашку крепко под локотки, чтобы не дал дёру. Но тут, как нарочно, из-за угла вывернулись курящие мужики-караульщики. Ветер трепал длинные полы шабуров, сыпал искры от табачных самокруток на красные лица и растрёпанные бороды. Ворчливые голоса громко выкрикивали недовольство непогодой, караульной нагрузкой и тяжёлой житухой. Увидев связанного поселенца, берёзовцы побросали самокрутки и остановились. Самый рослый из них, Николай Киряков, властно вопросил:

– Кудыт твою мать? Велено вас к десятнику отвесть.

Пашка Жибинин, сообразив, что это его шанс, истошно завопил:

– Братцы, родименькие, не дайте в обиду! Варнаки разнагишали и теперь силком лошадку мою отымают!

– Пасть захлопни! Вопкий какой! – сердито прошипел Сиверцев, кляня себя за глупую доверчивость. Но вербовщик отчаянно рванулся вперёд.

– Ах ты, гужеед[312] склизский! Вымызнул-таки, – озлился прямодушный Тихон и с досадой, наотмашь, хлестанул плетью по мелькнувшей спине.

– Братцы, братцы, не попустите! – ещё истошней заверещал вербовщик и юркнул за спины берёзовцев. – Ловите! Кандальники дёру дать хочут!

Караульные переглянулись, скинули с плеч ружья и локоть к локтю пошли на смутьянов. Бекетов устрашающе закрутил в воздухе кнутом:

– Поберегись! Покалечу-у-у!

Прикрывая собой товарищей, он медленно пятился к дверям сарая. Один из берёзовских крестьян в панике побежал к дому десятника, заколотил кулаком в ставень:

– Помогитя! Иван Макарыч, варначьё задиковало!

Из избы тотчас выскочили подвыпившие выборные. Шквальный порыв ветра донёс предупреждающий на бегу голос Демида Спиридонова:

– Эй, каторжня! Будя озорничать! Всё одно отсюда не выпустим.

– Своей волей не сдадимся! – с мрачной решимостью отвечал за всех Бекетов, не теряя надежды на возможный побег. И кнут острожника вновь яростно разрезал воздух, но неудачно зацепился ременным плетевом за качающуюся толстую ветвь раскоряченного у сарая старого дерева. Подоспевшие Демид и Иван Лалетин тотчас же ухватились за конец кнута и потянули на себя. Так бы и крутились, месили грязь сапогами, упорно тянули бы плеть каждый в свою сторону, пока курагинский старшина не рявкнул оробевшим крестьянам:

– Не боись, робя! Наступай! Отымай бич! Бери живьём!

Бекетов понял, что теперь или ветка треснет, или сам не сдюжит. Он судорожно пошарил вокруг воспалённым взглядом и заметил у забора-тычника[313] воткнутую в землю сломанную слегу. Мгновенно отбросил в сторону кнутовище и вырвал из грязи обломыш жерди:

– Зашибу! Не рыпайтесь, мужики! Нам, окромя неволи, терять неча!

Враз отрезвевший Демид Спиридонов обернулся к десятнику:

– Дуй, Макарыч, к сборне, брякни в било. Пущай ваши и наши мужики сюда сбегаются. Да упреди, чтоб обвооружились. Скажи, каторжня забасурманила.

Лалетин мигом скрылся в наступающих сумерках. И пока над деревней плыл тревожный звук общего сбора, пока два десятка берёзовских крестьян и курагинских дружинников с топорами, вилами и ружьями спешили на подмогу старшине, Бекетов с боем продвигался к двери сарая. Оставалось каких-то два десятка шагов. Но, услышав крики и улюлюканье подмоги, понял, что теперь уж точно один эту силу не одолеет. Он застонал и решительно обернулся к своим:

– Хватай, робя, жердьё! Побьёмся за волюшку до последнего!

Ванька кинулся к тычнику, выдрал две жердины, одну из них кинул Мирону. Ватажники повернулись друг к другу спинами и в едином порыве ощетинились на окружение.

– Вот это веселуха! – восхищённо скалился Сиверцев, азартно и бесшабашно размахивая жердью перед робеющими мужиками: – Алярм-с, тралям-с! Спужались, сиволапые! Не суйся, свора вислоухая!

Скосил ненароком взгляд на старика и увидел, как тот неловко, но всё-таки