Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

жалобно и протяжно, как беспомощный слепой щенок, отнятый у только что ощенившейся суки. Десятник подсуетился с простынкой и укрыл покойника белым полотном. Старшина недовольно сжал губы, огорчённо махнул рукой и пошёл в избу. Забот прибавилось – и покойника надо пристроить, и отписаться волостному голове – что, да как, да почему.

А сквозь щели заколоченного окна уже пробивалась восковая бледность умершего дня[320].

Глава пятая

Умерший день

Демид засел в лалетинской избе за обеденный стол. Досадливо сдвинул в сторону миски с недоеденными шаньгами, глиняные кружки с голубишной брагой. Акулька наскоро отёрла столешницу ветошью, притулилась спиной к печи, с любопытством уставилась на озабоченных мужиков. Иван Лалетин влез на табурет, достал из-за иконы Божьей Матери прибережённый на всякий случай лист гербовой бумаги и деловито подал Демиду. Курагинский старшина, начальственно сдвинув брови, кряхтя и шумно отдуваясь, начал медленно выводить каракули:

«Рапортуем Сему правлению Села Курагинского волостному голове Худоногову, что по сообщению Ирбинской Заводской Конторы и по требованию управляющего Артемия Сухорукова я отправился в Ирбинский завод. С вооруженными людьми я прибыл в контору Ирбинского завода, где управляющий приказал мне поймать разбойников…»

Спиридонов старательно карябал, описывая все трудности поимки злодеев и злоключений во время перевозки преступников. Особенно он налегал на утверждение ревностного, неукоснительного исполнения служебных инструкций: «…колодники были посажены на цепь и забиты в колодки… Будучи в деревне Берёзовка, с оных колодок не снимал, а перевезены были они в колодках, что могут подтвердить жители Курагино и Берёзовки…»

Он вспомнил о казусе в питейном заведении и прикинул: «Крепко же всыплет ему, старшине, волостной голова Худоногов за безнадзорную попойку арестантов!» Демид озадаченно поскрёб в затылке и решил: «Всё одно дознается волостной голова от злопыхателя-доносчика. Так уж лучше будет, ежели сам упрежу доносителя и преподнесу этот зловредный случай в более выгодном для себя свете».

Старшина отёр кулаком испарину с широкого лба, шумно отхлебнул из кружки голубичного вина и продолжил головоломную для себя писанину: «…когда я с Бекетовым, Сиверцевым и Петровым приехали в Берёзовку, то к десятнику Лалетину в дом не приводил, обедом не кормил, вином не поил».

Ловко обойдя столь щепетильный для него момент, Демид Спиридонов довольно хмыкнул, потёр шершавые ладони, подмигнул свояку, сидевшему напротив на лавке. Молодой свояк, затаив дыхание, с выжидательным выражением уважительно взирал на кума, поднаторевшего в отписках начальству правдоподобных рапортов:

«Видя арестантов довольно от переезда перезябшими, я позволил им согреться в питейном доме и велел десятнику Лалетину приставить к ним усиленный караул. Я сам за колодниками пошёл в питейный дом, где колодники выпили каждый лишь по гривенному стаканчику вина…»

Тут он сделал лёгкий крен в описании происшествия, ловко выгораживая себя и кума и переваливая собственную вину за недогляд на чужие казённые плечи:

«За время моего отсутствия, пока я ходил до лошадей, чтобы с десятником Лалетиным подготовить перевозку к отбытию, питейный сиделец Лазарь Андреев корыстолюбия ради тайно опоил арестантов».

О прочих подробностях курагинский старшина уклончиво умолчал.

Демид перевёл задумчивый взгляд сначала на неграмотного Ивана Лалетина, а затем на круглощекастое лицо ненадёжной Акульки, которая, пользуясь случаем, сразу оживилась, заклохтала, заохала, жалостливо завздыхала:

– Охо-хо-шень-ки! Горюшко горькое! Ухайдакали горемыку ни за что ни про что. Ни родовы рядом, ни жёнки, ни дочерёнки. Обвыть бессча-а-стненькова арестанти-и-ка не-е-кому-у.

Демида передёрнуло. Он опасливо переглянулся с десятником: «Баба-дура ляпнула наобум, а попала в точку. А ну как начальство узреет синяки и ушибы на покойнике? Завинит в убивстве берёзовских и курагинских мужиков. И загремят они цепями по тракту. А за собой утянут их, ответственных выборных. Каторга, она всех с охотою привечает».

Лалетин взвился с места, подскочил к супруге, затряс кулаком перед носом, отчаянно взвизгнул:

– Окаянни тебя, балаболка! Замолчь! Ни бельмеса не понимашь, так засунь язык под мышку! Сдуру брякнешь где лишнее слово, и почапают мужики вдоль по каторге! Как опосля их жёнкам в глаза глядеть будешь? Ду-у-р-р-р-а!

Акулина стушевалась, покорно зажала рот пухлыми ладонями и согласно закивала простоволосой головой:

– Молчу, молчу, родименький.

Курагинский старшина угрюмо насупился и в тяжком раздумье подпёр бородатую щёку кулаком. Уставился в недописанный рапорт, вымучивая из себя решение опасной замороки. Сказывались нервотрёпка суматошного дня и утомление бессонной ночи. Наконец, неповоротливые мысли в шишковатом лбу заскрипели подобно несмазанной оси тележного колеса:

– Надоть общественных людей на освидетельствование трупа позвать. Пущай заверят, что смертоубивства не было, а смерть каторжанина приключилась от неведомой болести. Есть в деревне надёжный человек?

Берёзовский десятник бойко подстегнул себя:

– Позову-ка я курагинского священника Михайлу Попова. Он как раз сейчас гостит у своих родичей. Будь покоен, кум. Ему червончик сунешь, и дело сладится. Щас я шементом до него сбегаю.

Иван живо накинул короткий тулупчик, нахлобучил собачий треух и скоренько выметнулся за порог.

Курагинский старшина приободрился и продолжил рисовать закорючки, осторожно изворачиваясь в описании каверзных обстоятельств происшествия: «…Петров неоднократно говорил, что у него болит голова и колет сердце и, не дожив до утра, помер». Спиридонов отложил перо и перекрестился. Встал, походил взад-вперёд, руки за спину, крякнул и снова мысленно зарёкся соглашаться в выборные: «Ни навара, ни чести от этой невыгодной должности. Одни хлопоты и ущерб собственному карману. Оно мне надо?»

Вошли десятник и захудалый жидкобородый попик в потёртой ряске, с юркими, лукавыми глазёнками. Спиридонов пронзил его взглядом, раздражённо сунул в ждущую ладонь мятый червонец:

– Ведомо ли, отче, от какой беды мужиков отвесть надо?

Попик понятливо закивал жиденькой бородёнкой, елейно прогундел:

– С Божьей помощью, чадо моё. Всё деется с Божьей помощью и по совести.

Все вместе, с неотвязной Акулькой позади, направились в пристройку. Берёзовские и курагинские мужики сдёрнули шапки, перекрестились и потупились. Переминаясь с ноги на ногу, виновато перебрасывались:

– Экий грех-то приключился. Только чуток пощупали дедка, а он возьми и помри.

– Больше жить, больше грешить. Все мы так. Сёдни жив, а завтре – жил.

– Не ссудил Господь житья. Бают, хворь взяла болезного.

– Вон как шибко каторжане загорюнились. Беспалый насупа ажно почернел весь. А бритый шилом так расхрюндился, что уняться не может. Видать, не простой старикашка был.

– Истинник[321] преставился. Под святой иконой, как праведник упокоился, – подтвердила словоохотливая Акулина, но тут же стрельнула глазами в помрачневшего супруга: «Помню, помню. Лишнего не сболтну». Она трубно высморкалась в край фартука, подпёрла пухлой ладошкой румяную щёку, добросовестно, по обычаю, заголосила, запричитала:

– Лежи-ит угодничек Божий и в белых рученьках крест держит. Свет в глазоньках померк, ясны оченьки закатилися-я-я…