Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

разогнали по номерам визжащих публичных девок, ободрали и порвали в лоскуты заграничные портьеры. Наконец, надравшись анисовой водки, влезли грязными сапогами в ванну, наполненную благородным вином, и затихли. Недовольная хозяйка заведения Ферденанда Кансю вызвала полицию. В полицейском участке буяны щедро расплатились хрустящими ассигнациями с содержательницей борделя за нанесённые убытки, заверив:

– Ничего-о, мадам Кансю, наших капиталов на всё хватит!

Вновь вернулись в публичный дом и распили с бандершей «мировую». И ещё долго сидели на диванах рядом с оскорблёнными проститутками, смачно хлебали из гранёных фужеров шампанское, разведённое пополам с огуречным рассолом. Наконец, Патюков, бравируя перед Черпанским званием сибирского заводчика, демонстративно раскурил сотенную купюру и внезапно обнаружил, что она была последней. Тогда Василий начал занимать у столичного покровителя крупные суммы. Приятель оказался человеком твёрдых убеждений и под «честное купеческое слово» займов Патюкову не давал. А давал только под ценные бумаги. Но пришёл день, когда Черпанский сказал:

– Вот что, друг ситный, дружба дружбой, а денежки счёт любят.

И подал на Патюкова в суд за невыплату долгов. Векселей предъявил на нешуточную сумму – более десяти тысяч рублей. Так нежданно-негаданно владельцу каторжанского рудника самому засветила долговая тюрьма.

…Патюкову, наконец, надоело изображать делового. Он отшвырнул от себя бумаги, вздохнул:

– Тяжела ты, шапка Мономаха.

«Ах, какие «выражансы»! Ясен день, заводом управлять, это не по кабакам шляться», – благоразумно промолчал Сухоруков.

– А море житейское, увы, каменьев острых переполнено… – вдохновенно уныло протянул Патюков, тяжко вздохнул и потупился.

«Сейчас деньги клянчить будет, – предугадал Артемий и мысленно построил комбинацию из трёх пальцев. – Накося – выкуси, шаромыжник!»

Патюков глянул на каменное лицо управляющего и всё понял: «Нет. Этот на сей раз не даст. А может, одолжиться деньжишками у брата Бенедикта? Нет, тоже не даст. Тот ещё жмот. Давно и наглухо закрыл денежный заём родному братцу. Что делать? Что делать?»

Заводчик встал, принял важный, напыщенный вид. Отвёл глаза в сторону и загнусил перед Артемием:

– У меня, знаете ли, есть священные обязательства перед обществом.

Наткнувшись на удивлённый взгляд управляющего, с надеждой пояснил:

– Нет ли в заводской кассе хоть какого капитала? Я, знаете ли, весьма чувствительно издержался на заказе архитектурного проекта. Вы помните, надеюсь, что я намерен построить здесь горное училище?

«Врёт Васька, как сивый мерин. Никакого заказа и в проекте нет», – скрипнул зубами управляющий и отрицательно покачал головой.

– А тут такая напасть… – промямлил Патюков, стыдливо потупился и протянул Сухорукову шершавый лист серой гербовой бумаги. Решение Земского суда гласило: «…так как, по отзывам ответчика Патюкова, за неимением наличных денег и отсутствием доходов кроме того завода, дабы дать платежу тому возможный ход, иных средств не усматриваем, как токмо что… взять завод к взыску, и от доходов с оного оставлять токмо потребное число для безостановочного его производства до тех пор, пока все векселя не будут оплаченными…»

«Мудрёно закручено. Однако ясно – это конец», – побледнел и пошатнулся управляющий, не дочитав документ, в котором, более того, заводчик обязывался отдать в земской суд, в счёт погашения долговых векселей, всю предыдущую выручку от продажи ранее выплавленного железа и чугуна.

В голове затуманилось, призрачно замерещилось, что он с хозяином до сих пор хоть с трудом, но пробирался по зыбкой рудничной болотине, находя спасительные кочки. И вот, только его нога нащупала в ржавой жиже спасительную тропку, как заводчик по своему недомыслию снова спихнул его в самый топкий зыбун. Он обречённо дёргается, хватается немеющими пальцами за острую осоку. Трава скользит, режет скрюченные пальцы, рвётся. И его с жадным, утробным чавканьем неотвратимо засасывает топь.

Сухоруков схватился за грудь и, хватая воздух ртом, словно вытащенный на берег налим, безмолвно завалился на рядом стоящий стул. Патюков вплеснул ладошками и засуетился около Сухорукова:

– О, казни египетские! Не сердитесь, голубчик. Что ж вы так всё близко к сердцу-то принимаете? Даст бог, и восстанем из праха, возродим завод, аки феникса из пепла. Может, водички?

Сокрушённо вздыхая, Патюков зашарил взглядом по столешнице. Увидел засаленную «писульку». Машинально пробежался глазами по мало разборчивым строчкам. Надменно выпятил нижнюю губу:

– Что это, сударь?

– Списки работников, по болезни пропускающих смены, – задыхаясь, прохрипел обескураженный Артемий.

– Не-е-ет! Прогуливающих! Уклоняющихся от назначенного урока! – с нажимом в голосе воскликнул Патюков, назидательно воздев указательный палец, окольцованный золотым перстнем-печаткой. Закрученные усики ощетинились, мелкие шажки покатили «колобка» туда-сюда перед носом управляющего:

– Голубчик, я хоть к вам душевно расположен, но мне кажется, вы в последнее время несколько, так сказать, манкируете[326] своими обязанностями. Теперь я понимаю, почему вы с посылкой листового железа так подзатянули и почему в заводской кассе нет ни рубля…

Остановился, подал ещё воды и «покатился» дальше:

– Я настоятельно рекомендую разобраться с прогульщиками. Я хоть и либерал по убеждениям, а всё же считаю, что работников нужно держать в должной строгости. И, возможно, даже как следует отодрать отъявленных лодырей розгами. Пороть и пороть надо русского мужика! Ибо он от природы склонен к лености. Я не допущу среди своих рабочих безалаберного отношения к труду!

– Да, но…. – попытался возразить Сухоруков.

– Никаких «но»… – обидчиво вскинул голову заводчик, подвинул к себе чистый лист бумаги и, чтобы придать своему требованию официальной весомости, быстро настрочил распоряжение о еженедельном телесном наказании «прогульщиков» и рабочих, не выполнивших норм выработки.

Стукнул пухлым кулачком по приказу и повелительно заявил:

– Извольте об исполнении лично, ли-и-и-чно мне докладывать рапортом!

Схватил треух, накинул шубейку и уже на пороге ещё раз обернулся. Пригладил нервные усики и недовольно пожал плечами:

– Да. И что за транжирство, скажите на милость, платить каторжанам аж по три копейки в день? Они и так на казённом содержании. Сбавьте выплаты до… одной. Примите меры, Артемий Захарыч, иначе мне придётся озаботиться поиском более успешного управляющего.

Патюков, не прощаясь, демонстративно грохнул дверью, впорхнул в уютное «гнёздышко» кибитки и покатил по первопутку к минусинскому ученику лекаря, Терентию Михалёву, долечивать «французский сюрприз» шалуньи Лу-Лу.

Глава вторая

С якова – на всякого…

Сухоруков хотел было выйти на крыльцо и позвать приказчика, который пустословил с кем-то на другой стороне двора, но снова осадил себя. Оглядел с высоты крыльца острожный пятачок земли, купающийся в зимнем серебре, закрыл глаза и замлел, на время отпустив дела, заботы, обиды и прочие душевные переживания. Приятно подумал: «Ласково-то как. Господи, будь милосерд, даруй мне и в жизни хоть сколь-нибудь тихой, просветлённой радости. А то всё…»

– Что с вами-с, Артемий Захарыч? – обеспокоился подбежавший Пашка. – Вам плохо?

– Нет, – улыбнулся тот, не открывая глаз. – Мне