Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Не думал не гадал, блаженненький, что помрёшь на чужой сторонушке-е… Почто ты удумал, трудничек, работушку бросить да улечься в деревянном тулупчике под дерновое одеяльце-е-е. Ой, да в холодок, да в тёмный уголок, да под заступ, под лопаточку-у-у. Не ной твоя работная косточка во сырой земле. Не стони праведная душенька по оставленной жёнке и детушкам…

Вдруг сквозь толпу берёзовцев протиснулся Пашка Жибинин, вестимо прознавший о смерти Мирона Петрова. Не стерпел, фыркнул Акульке:

– Бестолочь! Тоже нашла мне Божьего угодника. Об ком голосишь? Об каторжнике? Варначине? Много чести.

– Смерть всех равняет. И цари, и простолюдье – все в землю пойдут. О каждом жаль берёт, – поддержал добровольную плакальщицу Демид Спиридонов. – Всех нас ждёт домок в шесть досок.

Вербовщик ухмыльнулся и смачно плюнул на пол:

– Жил собакой и околел безродным псом. Собаке собачья смерть.

Его сухо обрезал берёзовский десятник:

– Чего скалишься, зубан? Полно изгаляться над чужой судьбой. Жисть жисти рознь. Твоя – краденая, ты чужой век из корысти заедаешь. А у старика жисть, поди-ка, была хуже смерти, не житьё, а мученическая мука.

Бекетов резко поднял опущенную голову. Из-под спутанных лохм полосонул ненавистного вербовщика острым, как сабельное лезвие, взглядом. А Сиверцев подмигнул Жибинину и многообещающе черканул большим пальцем по шее.

Курагинский старшина сделал вид, что не заметил жест карманника, а Пашке Жибинину рассудительно изрёк:

– Ты лучше сам проси творца, чтоб не лишил тя доброго конца! Смерть берёт располохом, она ведь и для тебя причину найдёт.

– Как ты на свете живёшь – видим. А как умирать станешь – ещё поглядим, – добавил Лалетин. – Как окочуришься, скоблённое твоё рыло, так рудничные должники живо набегут бесплатно те услужить. В котле будешь кипеть, а они – дровишки подкладывать.

Пашка осёкся, съёжился, трусливо юркнул за спины крестьян и так же незаметно, как проник в пристройку, скрылся в морок улицы.

Жидкобородый пастырь, приготовившись к ритуалу, важно оглядел притихших мужиков и суетливой щепотью окрестил присутствующих. Затем наклонился над распростёртым телом, отдёрнул ворот на груди покойного, сделал вид, что не заметил «знаков». Наскоро пробормотал разрешительную молитву, помахал медным кадилом, окуривая усопшего душистым ладаном:

– Царства небеснова-а, ве-е-ечный покой, ве-е-ечная память!

Обернулся к десятнику и льстиво приспросился:

– За собой потащите упокойника, али здесь хоронить будете? Хуть и заблудшая божья овца преставилась, а всё ж упокоить грешника нужно по-христиански.

– Начальству виднее, – уклонился от ответа Иван Лалетин. И смутно пообещал: – И грешный бездомник не останется без домовища.

– Чего таскать-то упокойника с места на место. Где помереть приспичило, там, стало быть, и захоронют. Ему, бездомовью, чай, теперя всё одно, на каком жальнике[322] лежать, – угрюмо буркнул курагинский старшина. Такой расклад его бы устроил. От всевидящего начальнического ока подальше…

Тут из-за его плеча высунулась Акулина и окончательно обнадёжила Михайлу Попова:

– Не беспокойся, батюшка. Твой упокойничек будет, твой. Уж я похлопочу. И домовинку справим, и в могилку грошик брошу. Не оставлю я истинника без места в раю. А на девятины свечечку в церкви поставлю.

Поп согласно закивал, а Бекетов поднял персты для креста и торжествующе пророкотал:

– Слава те, Господи! Мирон Акимыч Петров досрочно освобождён. Душа его таперича никому не подсудная. Вольна-а-ая… Такая же вольная, как и у вас, желопупы![323]

– О какой воле талдычишь? Знать, глаза тебе затуманило? Где ты видел вольного крестьянина? – сердито проскрипел Демид Спиридонов и горестно посетовал: – Оно, конечно, мертвяк-то ваш и точно никому и ничего боле уже не должен. А вот нас-то, живых «желопупов», как страмотно обкостерил, трясут дённо и нощно. Так государева рука давит пахаря, ажно дых спирает. Эх ты! Во-оля! Где она, вольная волюшка? И впрямь, тока упокойнику и дадена. Пустошный это разговор. Пошли рапорт заканчивать…

Старшина удручённо махнул рукой и, ссутулившись, побрёл к выходу. В избе сунул под нос попика гербовый лист, и Божий служитель, перекрестившись на образа, своеручно начертал в казённой бумаге: «…учинено освидетельствование Поповым мёртвому телу рабочего Ирбинского завода Мирона Петрова. Знаков на голове Петрова и повреждения шеи не оказалось». И витиевато расписался.

В этот же день от волостного головы Худоногова поступило грозное распоряжение: «Тело Петрова по сделанной домовине вперёд до особого освидетельствования отвезти в имеющейся для таковых тел ледник. Десятнику Лалетину снарядить подводы. Колодников под строгим караулом отправить в село Курагинское. Сидельца питейного дома Андреева отодрать плетьми».

Дружинники и колодники вскоре продолжили путь в Курагинское, где волостной голова Худоногов принял арестантов, а старшину Спиридонова и мужиков распустил по домам. Через день отдохнувшая дружина была уже готова сопровождать острожников дальше, в минусинскую пересыльную тюрьму.

Для минусинского земского суда рассмотрение уголовного дела о беглых каторжанах было делом простым и привычным. Потому дворянский заседатель Земского суда, господин Василий Яковлевич Терентьев, без всяких проволочек огласил вынесенный приговор: «Дело об убиении фельдфебеля Марка Щербатова не возбуждать за отсутствием преступного умысла и прилик, ибо в сёй кончине была роковая случайность.

Работных Бекетова, Сиверцева и Петрова за умышленный побег и побуждение поселян к бунту наказать двумястами ударами кнута и выслать обратно по принадлежности, для употребления в заводскую работу. С рабочего Петрова, согласно заключению о смерти, снять наказание плетьми».

Подмахнув приговор и сочтя служебный долг сполна выполненным, господин Терентьев вместе с коллежским секретарём Мизгирёвым с чистой совестью отправились в питейный дом. И не думали не гадали земские чиновники, что по истечении времени из губернского суда придёт строжайший выговор земскому заседателю за бумажный беспорядок. Оказалось, что «его благородие» даже не озаботился подтвердить судебное решение, как полагается, ещё двумя подписями земских заседателей. И своим небрежением отступил от Указа Его Императорского Величества. За таковую протокольную небрежность начальство грозило виновнику – нет, не телесным наказанием, а «чувствительным денежным штрафом». Но приговор земского суда, тем не менее, утвердило.

И вот она, расплата. Двести плетей! Засвистело ременное плетево кнута, окостеневшее от запёкшейся крови, заиграло по изрубцованным спинам, вразумляя и понуждая к покорности. Ванька Сиверцев так истошно вопил и извивался под ударами, что выхитрил поблажку. Палач невольно умерил пыл, проявил милосердие. А вот Бекетов, наоборот, возбуждал в заплечных дел мастере ещё большее ожесточение, ибо костерил «неистовыми словами» и заводчика Патюкова, и его управляющего Артемия Сухорукова, и всех их приспешников. Он скрипел зубами, терял сознание. Его отливали водой, но не услышали ни единого стона.

Избитых в кровь бунтовщиков под руки выволокли из холодного тюремного помещения и бросили на телегу. Во главе сопровождения вновь приехал старшина Демид Спиридонов. Увидев располосованные спины, досадливо крякнул, молчком накрыл их широкой дерюжиной