Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

и визитницы на коров – оборотил на пользу предприятия – остановил на время голодомор. Погладил горячей ладонью умный затылок и вконец успокоился мыслью, что и себя в той афёре не обидел. «А как иначе? Зато должок Патюкова вернул. Сам-то купчина молчит, про долг не вспоминает».

Артемий вздохнул и деловито разворошил прибывшую вчера корреспонденцию. Торопливо распечатал почтовый конверт с казённой сургучной печатью. Письмо было из Минусинской полицейской управы. Городничий Бенский уведомлял, что «по настоятельной просьбе заводской конторы для предупреждения побегов и разбоев, минусинской управой назначено в завод дополнительно сорок человек второй сотни городового казачьего полка. Контора же обязывалась за счёт завода отпускать служивым по одной четверти фунта в год пороху и по одной второй фунта свинца».

Содержание послания вызвало в душе управляющего весьма противоречивые чувства. Сначала высветлило проблеском внезапной радости: «Слава те Господи! Облагодетельствовали. А то сидишь, как на пороховой бочке». Потом озадачило: «Порох, стало быть, за наш счёт? А где средства взять?» И Сухоруков с досадой швырнул бумагу на столешницу.

Брякнула конторская дверь, и в кабинет в клубах холодного пара вбежал запыхавшийся бывший заводской вербовщик Пашка Жибинин. Бывший потому, что ушлый кляузник таки выклянчил себе должность приказчика и сейчас преданно ел глазами начальство. Гибко кланялся, протягивая Сухорукову какие-то замызганные бумажонки.

– Что это? – неприязненно поморщился Артемий и брезгливо двумя пальцами принял жибининскую «писульку».

– Жалоба-с-с, Артемий Захарыч, – заюлил новоиспечённый приказчик. – Работные и приписные противятся заключённым с нами контрактам.

Он заискивающе заглянул в водянистые глаза управляющего:

– Уклоняются от работы под предлогом лживой болезни. Вот список-с-с прогульщиков-с-с.

Сухоруков скрипнул зубами:

– Я подумаю. А ты позови горного инженера. Мне потолковать с ним надо с глазу на глаз. Сам около конторы жди. Я тебя позову, когда нужно будет.

Пашка угодливо кивнул и шмыгнул за дверь. Артемий в ожидании прошёл снова к печи, приоткрыл дверцу, решив подбросить пару поленцев. Как только Эрдман вошёл, спросил сурово, не оборачиваясь:

– Это правда, Олег Дмитрич, что вы на меня донос в Енисейское общее губернское управление состряпали?

Инженер покраснел и, заикаясь, пролепетал в спину управляющего:

– Позвольт-т-тес-сс. Я на-п-пи-писал не д-дон-нос, а р-рра-ппорт о ваших з-з-злоупотреб-б-лениях.

– Не позволю! – громыхнул Сухоруков печной дверцей. Резко повернулся и выразительно рубанул ребром ладони себе по загривку. – Всё ж на мне… И завод, и рудник на своём горбу тащу. А-а?

«Да что я расшаркиваюсь перед каким-то инженеришкой? Дворянчик-чистоплюй!» – Он схватил со стола гранёный стакан, залпом выпил воду. Поперхнулся, словно по недоразумению хватил вместо воды уксуса с перцем. Набычился, задышал с натужным хриплым свистом:

– Ваша прямая обязанность выработку увеличивать! А у вас полрудника на работы не выходит.

И осёкся. Оба слишком хорошо знали положение дел на заводе. Сухоруков понимал, что его придирки – чистой воды демагогия. Эрдман же сознавал, что управляющий жаждет мести и только ищет предлог наказать его. Хотя повод было найти крайне трудно. Молодой специалист такой возможности не давал, обязанности выполнял безупречно и был патологически порядочен. Олега Дмитриевича коробили методы руководства заводом нахрапистым, нечистым на руку управленцем. Да и что греха таить, мечтал молодой карьерист подсидеть Сухорукова и занять его кресло. Ему казалось, что уж он-то будет руководить заводом лучше, толковее, без нечестных ухищрений и злоупотреблений. И это будет справедливо.

Вдруг Сухоруков как-то разом остыл, сник, безнадёжно махнул рукой:

– Ладно, идите, вьюноша. Вам бы хоть на единый день в моей шкуре побыть. Я б посмотрел, как вы, сударь, выкручивались бы.

Иженер с достоинством вышел, а Сухоруков, торопливо накинув на плечи полушубок, поспешил вслед на крыльцо, дабы охладиться, а заодно позвать приказчика. Но не удержался. Уткнувшись строгим взглядом в абсолютно прямую спину удалявшегося подчинённого, громко крикнул:

– И можете снова царапать очередной навет о моих злоупотреблениях. Хоть самому Патюкову…

Брякнул, не подумав. Заслышав колокольчик, удивлённо повернулся к дороге. Вздымая клубы снежной пыли, к конторе стремительно летела лёгкая кибитка. Сухоруков обомлел: «Вот уж поистине, помянешь чёрта, а он тут, как тут! Накаркал…»

Хозяин завода Василий Патюков, собственной персоной, подкатил к крыльцу, издали приветствуя управляющего сорванным с головы лисьим треухом. Горячим колобком купчина вывалился из экипажа, широко распростёр сердечные объятья. Ласково обволок Артемия сияющей голубизной нежного взгляда и смачно облобызал троекратным поцелуем. Отвечая дежурной улыбкой, сконфуженный Сухоруков сразу почувствовал подвох в нежданном визите заводчика и насторожился.

В конторе хозяин прочно уселся на место управляющего, игриво пококетничал с «вакханкой» и начал деловито медленно листать страницы конторских книг. Но было видно, что скользил он по непонятным колонкам цифр отчуждённым, рассеянным взглядом. Сухоруков, стоя у печи, наблюдал знакомую до боли картину, затаив усмешку, одновременно в подробностях разглядывая самого хозяина: «Однако запузател Василий. Морда обрюзглая, на розовой макушке жидкие зализы волосёнок. И в целом выглядит этаким затрапезным купчишкой. Обшлага бархатного сюртука лоснятся, перламутровых пуговиц явный недочёт. Ворон в павлиньих перьях! Знать, снова пропился, прожрался в ресторациях…»

Патюков будто услышал мысли управляющего. Ревизия пошла в тягость. Глаза посоловели, подёрнулись поволокой недавних, сладостно-грешных воспоминаний…

…Полгода назад он свёл знакомство с Санкт-Петербургским купцом Черпанским. Торговец – борода лопатой, пузо в атласной косоворотке, из кармашка жилетки свисает массивная цепочка золотых часов – был богат, как сам Крёз, и при этом слыл любителем злачных мест. Он повёл купчишку-провинциала на экскурс по ресторациям и публичным домам столицы. Наконец, они облюбовали самое шикарное красно-фонарное заведение «Грёзы Эроса» мадам Ферденанды Кансю. Патюков от счастья ходил козырем рядом с городским денежным тузом, но не забывал, откуда родом. Потому, когда пялился в огромные зеркала заведения, приглаживая волосёнки на свеженабриолиненной голове, незаметно для приятеля щупал малиновый бархат портьер. Товар был заграничный. Как теперь не похвастаться перед казанскими приятелями рассказами о том, какие дорогие заведения в столице посещал?

Патриархальный Черпанский всегда выбирал медноволосую Пелагею в жемчужном кокошнике и парчовом сарафане. Публичная девка была белолицей, необхватной, горячей, как русская печь, и без особых изысков. А вот «модник» Патюков соблазнился чернявой заморской куртизанкой, немилосердно затянутой в корсет. «Кружевная овечка» Лу-лу была весьма искусна в тонкостях «французской» любви. При этом длинноносенькая «мадемуазель» часто и без видимой причины повизгивала в процессе, как расстроенная скрипка. «Ваши степенства» куртизанили напропалую и сорили деньгами, купая голых «жриц любви» в посеребренной ванне с шипучим шампанским.

Однажды Патюков обнаружил у себя признаки ядрёной гонореи. Черпанский тоже заподозрил у себя «срамную болезнь». Возмущённые купцы подались с претензиями к хозяйке борделя. Там, в припадке пьяного огорчения от нанесённой «дамами» обиды, убедительно объяснились. Размахивая бутылками дорогого «Бенедикта», вдребезги побили зеркала заведения,