Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Два яичка золотые

И серебряный ко…

Вытаращил глаза от изумления:

– Мать честна! Что за дела? Тока вчера оттартал дядьку Якова помирать домой, а сегоды его уже мордуют по новой. Ни хренашечки-и себе оказия! А кровищи-то…

Он вскинул балалайку и пошёл на Жибинина:

– Да я тебя…

Приказчик, слегка струхнув, попытался оправдаться:

– А я чё? Я ничо. Это он сам, подлюга, косяк мордой поцеловал.

– Темна вода в облацех, – охнул отставной семинарист и подставил кулак к носу Жибинина. – Уймись, солгатель. Дядька Яков – мужик честной, сроду за ним не замечали лукавства. Это ты, змей подколодный, ни дня без лжи не живёшь.

Тут на крики вышел управляющий, сузил хитровато глаза, нарочито сдвинул к переносице косматые брови:

– Что за шум? Кто тут возгудает? Кыш, гулёвщики, по домам!

Заступившись за болезного и попеняв приказчику, заводская молодёжь, зная, какой крутой нрав скрывается за безобидно наигранным тоном управляющего, не стала лезть на рожон, ещё раз погрозила Жибинину и повернула от конторы в первый же проулок.

– А этого куды? – повёл крутолобой башкой в сторону Якова приказчик.

– А этого… – Сухоруков задумался и прикинул: в жибининском списке человек сорок, не меньше. Ежели с каждым прогульщиком столько возиться, на другие, важные дела, времени и вовсе не останется. – Этого до завтрашнего дня в колодничью[331], – грозно возвысил голос управленец. – Наказание будет прилюдным, чтоб другим неповадно было. Как говорится, с Якова – на всякого… Ты проверь списочек-то тщательнее. Да распорядись насчёт сооружения места для экзекуции.

– В колодничью так в колодничью, – быстро согласился приказчик, предвкушая завтрашнюю отдушину для своей мстительной натуры. И потащил бесчувственного Якова Шилова в холодный чулан, не подозревая, какую тайну хранит это известное сооружение уже много, много лет…

…Ещё загодя, при поступлении на казённую службу, дальновидный Сухоруков, разглядев на физиономиях «работничков» рваные ноздри и клеймёные лбы, предусмотрительно распорядился пристроить впритык к конторе малую колодничью избу с глухим чуланом и потайным каменным погребом. И на всякий случай, помимо основного входа в застенок, повелел за задней перегородкой массивного конторского шкафа-секретера, примыкавшего к свеже рубленной бревенчатой стене, прорубить тайную дверцу в холодный смирительный дом. А там уже из погреба прорыть и укрепить лиственничными сваями секретный подземный ход с выходом в тайгу, в густой облепишник. Смолистые подпорки скрытни с годами не сгнили, надолго и надёжно укрепляя осыпающийся потихоньку земляной свод. И хотя тайник так ни разу и не пригодился практичному управляющему, Артемий прозорливо не спешил никому открывать свой секрет о тайном ходе. Ну а в смирительном доме жизнь всегда кипела. Здесь исправно «успокаивали» самых неугомонных возмутителей…

Где-то в проулке нахально бренчала балалайка, рассыпая взрывной смех беззаботной компании. Немигающим, потяжелевшим взглядом Сухоруков посмотрел вслед молодёжи и раздражённо буркнул:

– Завтра будет вам всем весёлое гульбище! Обхохочетесь!

Твёрдо развернулся на каблуках и захлопнул за собой дверь, справедливо полагая, что и ему пора подаваться домой, где его ожидали вкусные шаньги, наваристый борщ и воскресная наливочка, с особым тщанием приготовленная расторопной Лизкой Жирёхой. Гулять так гулять…

Глава третья

Экзекуция

Раним утром вершину Железной горы заволокло слоями сырого тумана, предвещавшего ещё один светлый, благостный денёк. Серая хмурь не успела рассеяться серебристым инеем, а годовалый медвежонок уже рыскал среди сизого сосняка в поисках хоть какой-нибудь пищи. Он нетерпеливо содрал подмороженный лишайник с замшелого камня, неумело расковырял покрытый снежной шалью муравейник, перевернул трухлявую лесную колоду в надежде поймать мышь или юркую ящерицу. Так он учился добывать еду сам. Неожиданно он набрёл на трухлявый выворотень, под корнями которого обнаружил знакомую берлогу. Под тяжестью сугроба рыхлая земля обвалилась в ямину и перекрыла проход. Но медвежонок втиснулся носом в углубление и втянул ноздрями едва уловимые родные запахи. Один из них принадлежал застреленной конвоем матери. Лончак[332] тоскливо мыкнул, улёгся на пожелтевшие еловые ветки и закрыл глаза. В беспокойной дрёме ему явилась мать-медведица. Ткнулась влажным носом и ласково облизала шерсть детёныша. Но тут потянуло кислым запахом грубого сукна солдатской шинели. Оглушительно грохнул выстрел.

Лончак вздрогнул и проснулся. Ещё долго беспокойно вертелся он в укромной ямине, вспоминая, как осиротевшим сеголетком[333] бродил по тайге, ища приюта и защиты. Как чудом избежал гибельной встречи с огромным старым самцом-каннибалом. Как, совсем истощённый, набрёл на целое медвежье семейство. Перед глазами тотчас проявилась светлая полянка, на которой два раскормленных медвежонка-двухлетка сладко урчали, присосавшись к тёплому брюху матери-медведицы. Насытившись, принялись играть, кубарем катаясь по зелёной траве. Заметив в кустах незнакомого малыша, к нему подбежал медвежонок-двухлеток, обнюхал, игриво приглашая на полянку. И тогда почти умирающий малыш решился. Из последних сил он исторг призывный стон и пополз, но не к игривым медвежатам, а к мохнатому брюху медведицы. Она обнюхала чужака, от которого исходил едва уловимый, сладковатый, молочный запах – её запах, оставшийся от её малыша, – признала чужака за своего, облизала и милостиво позволила присосаться к горячему животу. Так сирота и прижился в новой семье. Подрос и теперь вот, уже лончаком, остался у приёмной матери один. Трёхлетки – брат и сестра – разбрелись в разные стороны, в поисках взрослой жизни. А он, бывший сирота-сеголеток, а ныне рослый лончак, учился самостоятельно питаться и искать приключений на стороне. Правда, возвращался быстро, ещё боясь надолго покидать приёмную мать. Но сегодня эта рухнувшая берлога с запахом родной матери долго не отпускала и грела воспоминаниями. А может, здесь остаться на всю зиму?

В это время послышались лязг цепей, людской говор. «Подросток» очнулся и в испуге полез на дерево, с которого когда-то наблюдала за происходящим его мать. И увидел, как из тёмного входа штольни под угор потянулась вереница измождённых колодников в сопровождении серо-шинельного конвоя. Ненавистный кислый запах усилился. И медвежонок, ожидая, что сейчас в гору поднимется очередная партия невольников, заранее вздыбил шерсть на загривке и угрозно зарычал. Людей надо было переждать, как это делала медведица, и потом спокойно, знакомой тропкой, спуститься к реке. Но вместо этого шума где-то там, в острожном дворе, пронзительно завизжали пилы и громко застучали топоры. Лончак от неожиданности рыкнул, быстро сполз со ствола и поспешил по своему следу обратно в таёжную чащобу, под защиту приёмной родительницы.

Не мог он, бесшабашный, знать, что спугнувшие его новые звуки ещё больше напугали самих острожных людей, ибо те не догадывались, зачем мастеровые с утра пораньше и на скорую руку строили из тёса помост. Не понимали, зачем