Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

– Солдаты, по мятежникам… пли!

Конвойные со страху, не целясь, пальнули из винтовок в поселян.

– Нет! Не стреляйте в людей! – закричал горный инженер и отчаянно замахал руками. – Там женщины-ы, дети-и-и.

Он дёрнул за рукав Льва Дуракова и со слезами на глазах пригрозил:

– Я буду жаловаться генерал-губернатору!

Командир в замешательстве уставился на него и отдал команду прекратить стрельбу. Горный инженер выступил перед цепью солдат и обратил бледное лицо к разъярённой толпе. В неколебимой уверенности, что его послушают, закричал:

– Что же вы творите, люди? Остановитесь!

Но в ответ градом полетели булыжники и палки, крики и ругательства. Острый камень попал Эрдману в лицо и рассёк губу. Отделение дрогнуло и стало беспорядочно удирать к ближайшей казарме. Первым бежал командир караульной службы. За ним припустили под защиту казармы Эрдман и заводские специалисты. Как только все заскочили внутрь, лейтенант сразу же захлопнул оббитые кованым железом двери. По его команде солдаты сначала поспешно заложили створы дверей толстенными досками-закидами, а затем прильнули к крошечным оконцам и принялись палить по бунтовщикам.

Эрдман в отчаянии опустился на пол. Сел на корточки, закрыл ладонями покарябанное, мокрое от слёз и крови лицо и глухо застонал.

Сухие одиночные выстрелы на миг приостановили толпу. Тихон Бекетов, возглавлявший бегущих к казарме каторжан и поселенцев, тревожно оглянулся назад – не зацепило ли кого пулей-дурой? Громко крикнул:

– Робя, ложись! Ложись, говорю! Расползайся в стороны! Там пули не достанут!

Мужики послушно бросились на ледяную землю, ища укрытия. За ними открылась кучка остановившихся в смятении каторжанок, шедших за мужиками. Тихона бросило в жар. Впереди всех стояла Аграфёна. Растрёпанные пряди волос выбились на бескровные впалые щёки. Смутная, торжествующая усмешка застыла на поблекших губах. Тихон вздрогнул, когда заметил, как сухие фонтанчики снега взметнулись почти у самых её ног в грубых кожаных поршах[337].

«Окаянни тя! Что ж ты, огнёва, такая безопасливая…»

Он сорвался с места и кинулся к ней. Схватил за руку, пригибаясь потащил в овражек за обочиной дороги, уронил в снег, навалился, прикрыл от пуль.

– Оспужался, чё ли? – горячо зашептала ему в лицо Аграфёна.

– Ага. Аж кожу ободрало от страха.

– А я тебя сразу заприметила. Да подойти минуточки не выпало, – с затаённой лаской хрипловато засмеялась она. И, уже не сдерживаясь, нежно погладила тёплой ладошкой по шершавой щеке. – Скучал ли, желанник мой?

– Ни дня без думки об тебе, Грушенька, люба моя… – горячо признался Тихон и впился в полуоткрытые, зовущие губы.

– Алё-малё, Полтора Ивана! – вдруг свалился в овражек Ванька Сиверцев. Тихон и Аграфёна смущённо оторвались друг от друга. Ванька без злобы попенял ему: – Покамесь ты со своей зазнобой милуешься, серая шерсть нам аркан на горляк накинет.

Он сдавил себе горло руками, выкатил язык «удавленника» и выпучил глаза. Потом пихнул бузуя локтем под бок:

– Давай, братан, коль начал верховодить, так продолжай. До темноты нам, чё ли, снег с грязью сопаткой рыть?

– Есть у меня одна задумка… – протянул Тихон и поскрёб затылок. – А не запереть ли казарму и снаружи?

– И пущай солдатня сидит там безвыходно, хуть до морковкина заговенья! – восхитился Ванька Сиверцев, крутанулся и пополз по-пластунски к своим, дурашливо разъясняя каждому задумку Тихона:

– Измором возьмём. Воспода вить не мы. Без жратвы жить не свычные. Кишку набить захочут, сдадутся. Без бою. Алярм-с, тралям-с!

Тихон обернулся к Аграфёне, шепнул, чтобы спряталась поблизости и под пули не лезла, а сам махнул рукой Сиверцеву и Кушнытьеву. Затем они выползли из зоны обстрела. Осторожно поднялись и, прижимаясь спинами к стене казармы, бесшумно двинулись к дверям. Максим и Тихон по дороге прихватили лежащее у казармы бревно. Ванька нашёл большой валун и теперь с натугой катил его вслед. И вот Тихон ловко упёр кряжистый комель в оббитые железом доски, а карманник тут же подкатил валун. Всё! Птички в клетке. Пусть теперь друг другу перья выщипывают в поисках виновных.

И действительно, вскоре беспорядочная пальба из узких оконец прекратилась. Лейтенант-артиллерист понял, что вверенное ему отделение попало в ловушку. Специалисты в испуге цеплялись за рукав командира отделения и галдели, как перепуганная воробьиная стая. Они приказывали немедля вызволить их из заточения, грозили, умоляли, вопрошали, обвиняли:

– Лев Африканыч, где? Где же ваши остальные солдаты? Почему не пришли на помощь?

– Поди, как тараканы попрятались по щелям? Разбежались, как зайцы в поле, кто куда?

– У вас между солдатней и ссыльными наблюдается просто непозволительное кумовство. Я видел, они даже курят вместе на одном брёвнышке. Это недопустимо! Это безобразие!

Лейтенант побагровел от бешенства, сунул кулак к носу обвинителя:

– Заткнись, скотина! Не тебе, шкура тыловая, указывать командиру караульной службы, как солдат муштровать.

Тот побледнел, отшатнулся, втянул голову в плечи и поспешно отошёл. Но Эрдман усмехнулся, с любопытством глядя в круглое лицо с лихо закрученными усиками. Специалист говорил чистую правду. Горный инженер и сам не раз видел, проходя мимо, как старослужащие солдаты часто сидели рядом с каторжными на бревне у казармы, угощали арестантов махоркой, вместе дымили самокрутками, говорили за жизнь.

И Эрдман вдруг подумал: «Если б солдаты с каторжанами вместе не покуривали да не хлебали одну баланду, вряд ли дали бы конвою скрыться. Завалили б острог трупами».

Теперь Олег Дмитриевич полагался только на Сухорукова. Горный инженер вдруг оценил в нём ту мужицкую основательность, цепкость, которая позволяла управленцу крепко стоять на ногах. Что ни говори, а управляющий был тем единственным человеком, кто мог бы найти выход из создавшегося положения. «Не может быть, чтобы Артемий Захарович бросил выстраданный им завод на произвол мятежников».

Он ошибался, но отчасти.

Только стихла стрельба, Аграфёна подняла голову. Увидела, как мужики возились с дверями, сердито выпалила:

– Бабоньки, с солдатиков-то каков спрос? Они – люди казённые. Это конторское начальство и их прихлебатели ложные долги нам пишут.

Каторжанки согласно зашумели:

– Востра баба! Верно бает.

– С управляющего надо взыск стребовать за обманство.

– И с кладовщиков, и с учётчиков… Все они – одна шайка-лейка!

Кто-то из поселянок исступлённо выкрикнул:

– Айда в расчётну контору!

Рудоразборщицы шумно, с негодующими выкриками двинулись через плотину к заводской конторе.

Между тем сбежавший от расправы Пашка Жибинин влетел на конторское крыльцо. Настежь распахнул двери и с порога заверещал:

– Бяда, Артемий Захарыч! Рудничные взбунтовались!

– Что?!

Артемий сначала вскочил с кресла, а затем обессилено рухнул на сиденье. «Ну вот! Подсиропил мне заводчик с палочным новшевством. Ему что? Распорядился и в загул, а мне – расхлёбывай. И эти,