Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Он довольно потёр ладошками и хихикнул:

– И закипит смоляной котлище для нечестивцев.

– Ну, и куда ты теперь? – упавшим голосом переспросил Артемий.

Жибинин широко шагнул в сторону от дороги, к перелеску. Ответил загадочно на ходу:

– Хрен голове не указка. У тебя одна дорога, у меня – семь. Чё сычом уставился? Мой хозяин поважнее тебя будет. А пробойчивому бесу завсегда работёнка найдётся. Хи-хи-с-с…

На мгновенье Сухорукову поблазнилось, что из-под жибининского тулупчика вильнул чертячий хвост. Гладкий, как у коровы. С рыжей кисточкой на конце. Артемий кулаком протёр глаза: «Нет. Помстилось. Это конец опояски мотнулся в сторону». Он испуганно перекрестился:

– С нами крестная сила!

– Нечистая… – насмешливо поправил его Жибинин. – Нечистая, миляга!

Сняв головной убор, шутовски поклонился:

– Адью, ваше благородие! Наше вам с кисточкой!

Он нахлобучил шапку, сунул свободные руки в карманы и развязной походкой, будто сбросил с себя тяжёлый лишний груз, весело насвистывая, ринулся в кусты краснотала. Вскоре мгла поглотила его, свист оборвался, и приказчик пропал, как в преисподнюю провалился.

Управляющий, чертыхаясь, медленно поволокся по колдобистой дороге, содрогаясь при мысли, что остался совершенно один. Страх гнал его вперёд. И только когда забрезжило утро, смертельно уставший управленец не выдержал, плюхнулся всем рыхлым телом на обочину, уткнувшись головой в кривоватый, разветвлённый надвое стволик придорожного деревца. Факел ткнулся рядом в снег, пошипел и послушно замер. На морозце недвижного Сухорукова заморило к дрёме. Неимоверными усилиями воли он пытался удержать мысли, раскладывая по полочкам свои ошибки и грехи, самобичуясь, каясь и молясь, одновременно жалея себя и прося о помощи Господа Бога.

Подняться он не мог. Просто шевелился, хлопал руками, дёргал ногами, но морочному сну не поддавался. Знал, что это – конец, верная смерть. Когда стало совсем невмоготу, он вдруг расслышал негромкий конский топот, скрип саней, хлёсткие шлепки вожжей и хриплое понукание:

– Но-о, растудыт твою матерь, шевели копытами, задохлина!

Сухоруков высунулся наружу из бровки и увидел понуро бредущую со стороны Берёзовки соловую кобылу. В санях, на суконном шабуре, накинутом поверх охапки сена, лениво развалился дюжий мужик. Он вяло пошевеливал вожжами, сонливо любуюсь широкими голенищами бродней, блестящих от обильной смазки берёзовым дёгтем. Бродни у мужика были новые, с ременными подвязками у голенищ. На ремешках сияли блескучие медные пряжечки. И он с удовольствием прислушивался к лёгкому скрипу берёзового захлобучья[340], которое было специально вставлено деревенским чеботарём[341] в задинку бродней – для укрепы и долгой носкости обновки.

Кровь мигом прилила к обмороженному лицу Сухорукова. Понимая, что кобыла с возницей, возможно, единственный шанс на спасение, он поднялся. Шатаясь и размахивая руками, кинулся наперерез. От неожиданности кобыла коротко фыркнула, скакнула вперёд, сбивая человека мускулистой грудью. А полусонный возчик внезапно подскочил с места и наотмашь, изо всех сил стеганул лошадь по лоснящемуся крупу. Но Сухоруков крепко вцепился в оглобли и повис на них, тормозя ногами по снежной тверди.

– Стой! Стой, говорю тебе! – захрипел он, бурея лицом от натуги.

– В рот тебе дышло! Отстань, варначина! Ожгну! – гаркнул детина и замахнулся кнутом.

– Да подожди ты… Какой я тебе варначина, дурень? Разве я похож на разбойника?

Сухоруков остановил лошадь и потряс полами приличного тулупа. Для верности вытащил за цепочку из нагрудного кармана серебряные часы и бросил вознице. Сиволап поймал их на лету, тут же спустил подарочек в свой карман, но кнут держал рядом. Пригляделся: «И верно, мужик-то обрюхлый. Ряха гладёхонькая. Лопотёшка справная. Выгляд господский…» Но тень нового подозрения застила свет в мерклых глазёнках мужика. А волосатая рука зашарила в сене, нащупывая охотничье ружьё. В одну минуту ствол упёрся Сухорукову в лоб:

– Руки! Не дёргайся, если жисть не наскучила. Откуль мне знать, может, ты жульман[342] гулёвый? Может, где купчину разнагишал? Признавайся, кто таков?

– Управляющий я с Ирбинского завода.

– Да ну? Е-е-дешь на небо тайгой?[343] – недоверчиво протянул верзила и потребовал: – А ну! Обзовись по изотчеству?

– Сухоруков Артемий Захарыч.

Деревенский колупай, не опуская нацеленный ствол ружья, раздумчиво ответил:

– Лады. Есть такой в заводе. А чем докажешь, что ты есть Сухоруков, а не проходимец?

– Хочешь, перекрещусь и крест поцелую?

– Ищи дурей себя! Меня с панталыку не собьёшь. Ваш брат, варначина, в церкви перекрестится и тут же воздух спортит. Пачпорт есть? Аль ещё какой документ?

Сухоруков, радуясь, что в кармане случайно оказалось написанное на гербовой бумаге с печатями письменное распоряжение Патюкова о введении еженедельной порки рабочих, протянул мужику «паспорт». Крестьянин, не спуская сторожких глаз с управляющего, в свою очередь извлёк из кармана крашенных домотканых штанов свёрнутый почтовый лист с такой же казённой сургучной печатью. Недоверчиво сличил оттиски. Делая вид, что читает документ, долго мусолил недоверчивыми глазами по листу.

Сухоруков с надеждой уставился в лицо тугодума. Но загорелая физиономия возчика была неподвижна и невыразительна. Наконец, он опустил ружьё. Артемий перевёл дух:

– Ну, слава богу. Дать бы тебе, дурню, по кумполу, чтоб соображал быстрей, да кулака жаль.

Верзила конфузливо оправдывался:

– Не обессудь, барин. Тутока под каждым кустом по каторжанскому бегунцу прячется, поневоле станешь уберегаться.

– Куда едешь?

– Знамо дело, к вам, в Малую Ирбу, и еду. Тут одна дорога.

– По какой надобности?

– Дык, лавочник Бенедикт Патюков и послал меня к вашей милости. Наказал отвезти писульку и доставить ему, что потребно. Боле никто согласный не был. А вот я не из пужливых. За то лавочник мне вон каки бродни подарил.

И мужик вновь довольно заулыбался, любуясь сиянием медных пряжек. Артемий вырвал у него из рук почтовой лист. Взломал сургуч, пробежал глазами письмо и недовольно скосоротился. Заводчик Патюков-младший приказывал в счёт своей задолжности Патюкову-старшему безналично отпустить со складов подков, печных дверец и гвоздей на двести рублей. Упомянуты были и торговые гири. Сухоруков ругнулся, без спросу влез в сани и махнул ладонью:

– Разворачивай оглобли назад, в Берёзовку, не до гирь теперь. Бунт на заводе. Вези быстрей к Бенедикту Яковлевичу. Эй, как там тебя? Пожевать есть чего?

Мужик посмурнел. Теперь он стал опасаться, что прижимистый Бенедикт Патюков за неисполнение поручения отберёт новые бродни, а Сухоруков потребует обратно часы на цепочке. А ещё и припасы отберёт. Насупившись, крестьянин сам протянул посконную[344] сумку:

– Колян я Киряков. Поснедайте, барин, чем бог послал. Гостинец вот вёз своякам. Слыхал, голодно у вас.

Дрожь вновь пробежала по холодному и голодному телу управленца. Он сунул толстую трясучую ладонь в сумку