Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

ни за царя, ни за нас. А так – сам по себе. Ты – вроде человек божий. Вот и сидел бы праведником дома и молился Богу вместе с единоверцами. Почто заголовщиком повёл нас, грешников, на Минусинск?

– Я – отвержа[355], – несговорчиво отрезал Горностаев. – С местной братией мне не по нутру уживаться, ибо они щадят своих челядят, обливая при крещении тёплой водой. Я ж глаголил им, что дитя божье должно сызмальства принять страдание во имя Христа Спасителя и обливать его должно ледяной водой. А пошёл я с вами, замирщенными, потому что, как Иисус Христос, за Божью правду пострадать хочу, – высокомерно поднял вислые брови угрюмый обливанец, и его громоподобный голос загремел раскатно: – И не тебе, нечестивцу, осуждать меня, бо… – обливанец назидательно воздел сухой палец к потемневшему небу, – кто страдает за правду, тот блажен будет. Нонешние временные страдания ничто по сравнению с той славой, что потом покроет меня.

– А ежели нас просто выпнут с порога, как псин шелудивых? Какая ж тут слава?

– Вера моя спасёт вас и отвержет все двери, – надменно заявил раскольник. – Вера моя – щит ваш.

Горностаев грозно сверкнул тёмными очами:

– Изыди прочь, тварь нечестивая, ибо смущаешь крамолой душу мою!

Насупившись, Максим вернулся к сотрапезникам.

– Ну чё? Притартал кусманчик? Или обрыбился? – насмешливо подначил рассерженного приятеля Сашка Кузнецов. – Тож, поди, зажилил от товарищей? Поделись малёхо-то.

– Да уж, не запотчевал, скупердяй! – сквозь зубы процедил конюх и зло запнул в огонь откатившуюся к краю костра головню.

– Не подкидывай изгарину ногой в кострище, – резко крикнул ему Семён Горбатый, и уже примирительно добавил: – А то не будет согласья среди товарищей в нашем промысле. Не бузи! Нам быть в раздоре никак нельзя. На нас мир обнадеялся. Мы для обчего дела посланы стараться.

Он протянул парню свою плошку и улыбнулся:

– На вон чеплажечку, ишо взвару поуркай. Кишочки погрей. Полно ариться-то, смени гнев на милость. Люди разны бывают. Одни белые, как херувимы, други – посерее. Такими уж нас Господь создал и всех любить велел.

– А чёрненьких тож приказано любить? – иронически фыркнул конюх.

– А с чёрными Господь надоумит, как обойтись.

Максим хмыкнул, принял из добрых крестьянских рук глиняную посудину, поднёс было к губам, но вдруг сморщился:

– Да в твоих опитках дрянь какая-то болтается. – Он брезгливо, двумя пальцами, вытащил из настоя намокшего, умершего по осени мотылька.

– Вишь ты, брезгун какой, – добродушно усмехнулся пожилой поселенец. – Не больно привередничай. По нашему крестьянскому званию и солома едома.

– Ты ж просил кусманчик мяса? Так Бог и послал его, – закатился от хохота Сашка Кузнецов. – Так что жуй, глотай. А не хошь, так обсоси и выброси.

Максим тоже рассмеялся и щелчком отправил «мясцо» в колеблющиеся языки пламени.

Ночь сгустилась. Яркая, как яичный желток, луна покатилась по широкой столешнице неба к краю звёздной скатерти и упала на чёрные верхушки березняка. Зацепившись, повисла меж ними ночным светильником.

Лазарь наскоро соорудил из веток балаган, долго и торжественно молился и, наконец, затих. Семён и молодёжь его не укорили, сами легли в общий повал вокруг продлённой дополнительными брёвнами горящей нодьи. В тесноте да не в обиде…

Часть четвёртая

Право сильного

Глава первая

Закон тайги

В подтаёжной степи, где берёзовый колок приютил уставших ходоков, бесшумно двигалась волчья семья, отбрасывая длинные тёмные тени на белый, искристый в лунном свете снег. Чёрный матёрый вожак, свирепая серая волчица и трое неугомонных переярков[356] рыскали в поисках добычи.

Неделю назад они в этих местах наткнулись на придорожную падаль – труп худющей лошадёнки, которая, видимо, не вынесла двойного тягла заводских работ да пахотного ярма и однажды безропотно, прямо на дороге, «откинула копыта». Голодные волчьи пасти мигом разорвали полуистлевшую шкуру, мгновенно сгрызли жалкое мясо и даже кости сдохшей клячи. Тогда охота явно удалась без особых усилий. Но такая удача была редкостью. И вот уже который день голодная волчья стая вновь рассекала таёжные и степные просторы в поисках поживы.

Внезапно вожак остановился, навострил уши и поднял угловатую башку. Он первым уловил слабый запах дыма и еды. А стойкий кумар[357] прелой обуви и мокрых онуч окончательно убедил, что там люди, много людей, и заставил стаю затаиться в темноте. Но вот доносившийся издали приглушённый говор постепенно стих и сменился густым храпом отошедших ко сну людей.

И тогда вожак решился: хоть одного из них, но добудет для семьи. Двигаясь против ветра и скрадывая каждое движение, он медленно приблизился к костру. Пригляделся. Принюхался. Ни запаха пороха, ни вони оружейной смазки не обнаружил. Огромная, абсолютно безоружная спящая человеческая стая! Бери любого! Вдруг впереди себя он увидел спину человека, согнувшегося над тлеющими углями. «Вот она, добыча!» Зверь прижал уши к мосластой башке, беззвучно оскалил зубы и стал подбираться ближе. Напряг стальные мускулы, готовясь к убийственному броску, но… Человек вдруг резко разогнулся, швырнув в кострище огромный сук. Огонь яро полыхнул. Сноп багрово-золотистых искр взметнулся к небу. Вожак отпрянул в темень. Неведомо было зверю, что один из мужиков, мучимый бессонницей, означился быть костровым, чтобы следить и поддерживать нодью до утра. Не только для тепла. Человек знал, что в глухом таёжном краю ночью не просто опасно, а смертельно опасно. Ибо жила тайга по своим законам – по праву сильного. Потому, заметив в черноте кустов блеск волчьих глаз, он, не раздумывая, схватил ещё один сук и с силой швырнул его в тлеющие угли. Новый сноп искр и огня окончательно убедил осторожного вожака передумать охотиться на человека. Он бесшумно вернулся к своему семейству и стелющимся бегом увёл их прочь от людского становища. Против огня он был бессилен.

Раннее утро застало волчью семью возле отрогов Саянских гор, у широкого галечного бережка в пойме таёжной реки. Вожак помнил это место. Сюда приходили лоси – летом на водопой, осенью – на брачные игры во время гона. Но сейчас – поздняя осень. Ристалище, где проходили схватки соперников, уже под снежным покровом. Точки́[358], своеобразные метки, издали учуять трудно, но можно. И вожак учуял. Значит, место то самое, и возможна встреча с сохатым. Хорошо бы с таким, которого одолеть не составит труда.

Громкий треск сучьев разорвал утреннюю тишину. Вожак и его семья невольно вжались брюхом в снег. На редколесье выбиралось гигантское животное. Его огромная горбоносая морда, длинные хлопающие уши, полутораметровые в размахе рога наводили дикий ужас на серых хищников. Чёрный