Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

отвели кормить на кухню, а затем устроили на покой в сенной каморке. Разомлев от тепла натопленной избы, Артемий, не торопясь, хлебал горячий чай, уминал стряпню с брусникой и рассеянно слушал ласковую воркотню супруги.

– Недаром в обед девка-кухарка сронила со стола и вилки, и ножи. Разбранила я нескладёху косорукую. А выходит зря. Запамятовала, недогада, что верная примета – к нежданым гостям.

Ефросинья Степановна обласкала любящим взглядом морщинистый лоб мужа, короткопалые руки с огрызком шаньги и заботливо подложила на тарелку ещё кусок. Подпёрла мягким кулачком румяную щёку, внимательно посмотрела в озабоченное лицо мужа и робко спросила:

– По делам, али оказия подвернулась погостить у нас?

– По делам, мать. Скучать недосуг мне, – не вдаваясь в подробности, сухо ответил Артемий. Он неотступно думал о предстоящем визите к городничему.

– Надолго ль?

Артемий, нервно катая по столешнице хлебный мякиш, нахмурился:

– Как с делами управлюсь, сразу назад. Некогда мне тут рассусоливать. Завод надолго без пригляду не оставишь.

Ефросинья Степановна пригорюнилась, жалобно всхлипнула. Отёрла концом шали слезу с румяной щеки:

– Уж который месяц живу соломенной вдовой. Сколь ещё врозь будем?

– Как бог даст. Терпи, мать.

Артемий засопел и перевёл разговор на другое:

– Все ли деньги довозит нарочный? Нет ли в чём нужды?

Она расцвела улыбкой, всплеснула округлыми ручками:

– Всё, слава богу, хорошо, родимый. Нарочный – мужик честной. Всё до копеечки передаёт. Расходов, конечно, с переездом на новое жильё много было. Но управилась с Божьей помощью.

Горделиво отчиталась перед хозяином:

– Недавно вот нанимала работников. Надобно было установить два котла для нагрева воды в подвальную прачечную. А тут на днях дрова закупила. Чай, пять комнат, и в каждой по изразцовой печи. Зимой дров много понадобится.

Ефросинья Степановна не удержалась и жалобно укорила мужа:

– Кручусь, как умею, без хозяйского-то наставления.

Повисла неловкая пауза. Сухоруков досадливо закряхтел, хрипло кашлянул и вернул разговор в семейное русло:

– Как дети?

– Робятам нашла в учителя грамотея из городских ссыльных. Учатся сыночки, а Тоньша по хозяйству помогает управляться.

Она вновь всхлипнула:

– Всё тоскует голубица по женишку, по Андрюшеньке. Как он хоть там?

Голос Артемия сразу посуровел:

– Ничего хорошего. Всё так же. Трясётся, ни «тятя», ни «мама» вымолвить толком не может. В госпитале был, когда я с Ирбы уезжал.

Сердито повысил голос:

– Не жених он ей боле. Скажи девке, отец своей воли не менял! Пусть навсегда зарубит это на сопливом носу!

С досадой хлопнул ладонью по столу, утверждая себя в правах главы семейства:

– И сама не поощряй девью блажь!

Детей проведывать не стал, чтоб ненароком не разбудить. В супружеской спальне завалился в привычную постель. Блаженно растянулся. Деревянная кровать с вырезными спинками и медными амурчиками на витых набалдашниках тяжело заскрипела под грузным телом. Он долго и усердно мял податливое, мягкое, как опара, тело жены, потом с досадой отодвинулся: «Тьфу ты! Преснятина». Артемий вдруг осознал позорный для себя факт: его мощное тело желает не стыдливых прикосновений законной половины, а жаждет изощрённо ищущих пальцев Лизки Жирёхи. Любовный яд распутной каторжанки, жгучий, как крапива, сладостный, как дикий пчелиный мёд, глубоко проник в грешную плоть и отравил скромные радости супружеского ложа. Сухоруков, не сдержавшись, сладостно причмокнул губами. Судорожно вздохнул, резко отвернулся от жены к стене. Засунул мясистый кулак под щёку и долго лежал с открытыми глазами в темноте. Тяжёлые мысли не давали покоя. Грохотали в бессонной голове, как кувалды работниц на заводской плотине. «Как-то обернётся неприятный разговор с городничим? Чёрт оручий! Взял моду, наезжий чинодрал, всех подряд по рожам хвостать. А ну, как и ко мне ручку приложит?» Он яростно заскрипел зубами, представив эту картину. «Невмочь стерпеть, а придётся. Гордыню засунь, Артемий Захарыч, себе в одно место. Да поглубже…» Сухоруков крепко зажмурился, но сон всё равно не шёл. Думки продолжали дробиться и рассыпаться осколками, как руда на толстой железной плите: «Коли бунт не остановить, заводчик сожрёт с потрохами. С должности с позором сгонит. С таким «волчьим билетом» нигде хорошей службы не найти».

Артемий беспокойно заворочался в постели. Случайно толкнул локтем в бок спящую жену. Ещё дальше отодвинулся от горячего тела и мысленно взмолился: «Помилуй мя, Господи! На тебя уповаю! Обуревающия мя помыслы укроти тишиною Твоею. Посрами, Господи, борющаго мя врага в день брани бесовския. Удержи длань городничего! Иначе не видать мне подмоги, как своих ушей».

Заснул лишь под утро. В сон, как в трясину, провалился.

Припозднившись из-за бессонницы, озабоченный Артемий Сухоруков размашистым шагом следовал по широкой Присутственной улице Минусинска. Направлялся он к утоптанной площади, на которой стояло приземистое деревянное здание городской управы. У входа в казённое учреждение он замешкался и обернулся к Спасскому собору. Прерывисто вздохнул и с упованием перекрестился на серебристые купола храма. Но не знал управленец, что уже с раннего утра обстоятельства сложились не в его пользу. Едва только над высокими крышами жилых домишек горожан загорелась утренняя заря, Ефросиньина девка-стряпуха успела обежать дворы таких же стрекотух-сплетниц. На сорочьем хвосте принесла свежую новость, которая так и вертелась на её болтливом языке:

– Подруженьки! Ужасти, што деется!

– Што такое? Што стряслось?

– Вчерась возчик приехал с Малой Ирбы. Сказывал, в Минусинск гужом валят[360] каторжане-восстанщики. Варначьё хочет на город напасть.

Стряпуха округлила глуповатые глаза, ухватилась ладонями за тугие щёки, затряслась и громко взвыла:

– Все с ножами-то во-о-острыми. С ру-ужжами. Ой! Ой! Бяда-а! Люди добрые, и сами бягите и добро своё спасайте!

Недаром сказано: слово – не птица, из зубов выпустишь, так рукой не поймаешь. Трескучей сорокой сарафанная молва облетела и всполошила мирные дворы горожан, лавки торговцев, мастерские ремесленников. Вместе с писарем Балкиным впорхнула в кабинет градоправителя. Как только управляющий Ирбинского завода перешагнул порог управы, так на его коротко стриженную голову обрушился гнев чиновника. «Громовержец» Бенский метал высверки круглых стёкол пенсне в сторону управленца, лупил пухлым кулачишком по письменному столу, брызгал слюной и визжал, как недорезанный боров:

– Ты никуда не годен, как управляющий завода! Мало того, что ваш завод по уши погряз в долгах, так ты смел допустить беспорядки на руднике! Я прикажу Патюкову по приезде из Казани уволить тебя без выходного пособия.

Сухоруков стоял перед бушующим начальством, как вкопанный в землю кыргызский каменный истукан. Он вытянул волосатые руки по швам плисовых штанов, втянул голову в квадратные плечи и до скрипа стиснул багровеющие челюсти. Управленец решил пропустить мимо ушей несправедливые обвинения городничего. Ради дела, по которому прискакал в Минусинск, хранить такое же каменное молчание, какое хранят