Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

волк сразу понял, что не одолеет это чудовище. Но, приглядевшись, заметил тяжёлое дыхание сохатого, слабость во всём теле, измождённом битвой с соперником и брачными играми с избранницей. Лось устало привалился боком к раскидистой сосне и начал упорно тереться лбом о шершавую кору. Вскоре его усилия увенчались успехом. Один из мощных рогов отвалился и упал в рыхлый снег. Лось со вздохом облегчения поднял горбоносую башку и замотал мордой, надеясь, что и второй рог тоже отпадёт. Теперь ветвистая «корона» была ему ни к чему. Грузное царственное украшение только утяжеляло голову и цеплялось за ветки. Но тщетно. Второй рог сидел крепко, а сил становилось меньше. В упрямой попытке избавиться от него, лось не услышал, как волчья семья незаметно окружила его. Переярки резво выскочили из зарослей шиповника и вцепились молодыми, сильными клыками в дрожащие ноги животного.

Чёрный волк терпеливо наблюдал в засаде, как молодёжь, уворачиваясь от гибельных ударов однорогого, всё ближе теснила зверя к нему. Наконец, вожак в мощном прыжке метнулся на лося. Намертво вцепился жертве в горло. Волчица кинулась следом и начала терзать стегно сохатого, стараясь прижать его круп к земле. Переярки уже рвали бока ослабевшего зверя, когда сохатый зашатался и рухнул в окровавленный снег. Вожак, не выпуская из пасти горло полузадушенной добычи, дал молодняку ещё время поизголяться над стонущим лосем, поощряя их охотничий азарт. Когда же он убедился, что сохатый уже не поднимется, грозным рыком отогнал их от добычи. Незыблемый закон стаи! Вожак первым должен насытить утробу, чтобы оставаться сильным и здоровым. От этого зависит благополучие всей своры.

Но не успел чёрный волк разорвать клыками лосиную брюшину, как рядом затрещал густой валежник под грузной поступью другого зверя. На запах свежей крови из кустов вышел огромный, но дряхлый и старый медведь, ещё не впавший в зимнюю спячку. Хмурая морда глядела на волчье пиршество левым бельмастым глазом. Правый тоже подслеповато щурился. Подойдя к волчьему трофею, «хозяин тайги» властно придавил его лапой и грозно зарычал на вожака. Тот неохотно отошёл в сторону, а молодёжь возмущённо закружила вокруг чавкающего захватчика и гневно ляскала зубами. Вдруг волчица, полная злобной решительности, вздыбила шерсть на загривке, оскалилась и, дрожа от ярости, вцепилась медведю в косматую ляжку. Таёжный владыка недовольно зарычал, развернулся и сильно ударил когтистой лапой по дерзкой волчице. Её тело моментально взлетело вверх, перевернулось в воздухе и с силой ударилось о камни. Предсмертная судорога прокатилась по вытянутому на снегу туловищу.

И вожак взбунтовался. Ощетинившись, он кинулся на убийцу своей подруги. Звери встали на дыбы, сцепились, и пошла грызня. Переярки, как по команде, разом атаковали медведя. Он неуклюже разворачивался то в одну сторону, то в другую, лениво отбиваясь от очередного нападения. Но обозлённые волки, ловко делая ложные выпады, яростно рвали острыми клыками бока дряхлого зверя. Выждав момент, чёрный волк взвился вверх. Мёртвой хваткой вцепился в жёсткий загривок и, добравшись до дряблой шеи, безжалостно разорвал яремную вену. Медведь судорожно дёрнулся, обмяк и скатился с бугра, оставляя на снегу яркий кровавый след. Стая тотчас накинулась на поверженного зверя.

А чёрный волк устало подошёл к неподвижному телу серой подруги. Нежно лизнул мокрый нос, сел на задние лапы, вытянул морду к безмятежно ясному небу и протяжно завыл, горько оплакивая безвременную смерть волчицы. Громко поскуливая, переярки присоединились к плачу вожака. Затем чёрный волк обессилено лёг рядом, скорбно положил голову на вытянутые лапы, закрыл помутневшие глаза и замер, вспоминая, как он в поединке с седым вожаком добывал право на обладание волчицей и как большой человек с ружьём помог ему стать молодым вожаком, убив старого последней пулей. Право сильного…

Прожорливая молодёжь уже беззапретно набросилась на обильную еду. И началось заслуженное пиршество. Когда кости лося были начисто обглоданы, а останки властелина тайги изрядно истерзаны, вожак, прощаясь с убитой волчицей, в последний раз обнюхал её. И вновь завыл. Но этот вой был уже другим – ровным, густым и мощным. Он возвещал таёжные окрестности о триумфе победы над более сильным противником и праве победителя на свободные охотничьи угодья. Не оглядываясь назад, на проклятое, хоть и удачное охотничье место, чёрный волк повёл молодое и сытое воинство, доставшееся ему от серой подруги, дальше – осваивать новые просторы отвоёванных владений.

Теперь это уже была не просто свора бестолковых сорванцов-переярков, а сплочённая стая закалённых в жестокой схватке бойцов-хищников.

Глава вторая

На доклад к городничему

В полночь в Минусинске к одноэтажному дому на улице Береговой подкатил лёгкий возок. На облучке восседал дюжий мужик в старом суконном шабуре. А в экипаже сутулился грузный широкоплечий седок в утеплённой чёрной поддёвке[359] с каракулевым воротником.

Тяжеловато пыхтя, он вылез из крытой повозки, потоптался, разминая затёкшие ноги. Придирчиво оглядел здание. Дом понравился. Хотя и не новый, но видно, что крепкий. Из толстых брёвен. На каменном фундаменте. Цоколь облицован серым подборным плитняком. Ставни голубые. Всё соответствует описанию, которое дала жена. Коренастый ездок требовательно постучал в тёмное окно. На широком подворье цепной пёс сразу же залился хриплым лаем. Ефросинья Степановна зажгла свечу, наскоро накинула на голые плечи голубую ковровую шаль. Прильнула курносым носом к слюдяному окну, пытаясь разглядеть неурочных посетителей:

– Кто там?

– Это я, Ефросинья. Встречай давай.

Разглядела сквозь мутную слюду размытые черты мужниного лица, радостно ойкнула:

– Ой, оюшки! Артемий Захарович пожаловали…

Огонёк сальной свечи торопливо замелькал в тёмных окнах. Хозяйка дома растолкала прислугу:

– Будет тебе дрыхнуть, тетёха. Укороти цепь Дозору, а то ведь не знает псина хозяина. Покусает дорогого гостенёчка.

Схватила со стула и сунула в руки заспанной работнице её одежду, вытолкала взашей. Полусонная прислуга вынула плаху засова из сенных скоб. Прицепила железное звено на вбитый в бок крыльца длинный гвоздь. Загнала в будку брехливого пса и сложилась вдвое перед хозяином.

Ефросинья Степановна спешно накинула платье. Затеплила керосиновую лампу, сцепила руки на груди и в нетерпеливом ожидании замерла у порога передней комнаты.

Громыхнула дверь, и в дверном проёме возник драгоценный супруг. Хозяйка радостно всхлипнула и припала к мужниной груди.

– Родимы-ый! Наконец-то… Заждалась.

– Ну, будет, мать, будет, – грубовато погладил супругу холодной ладонью по русым волосам Артемий, вдыхая знакомый пряно-мятный дух законной «половины». Поневоле сравнил его с лёгким душком барачной затхлости, который неистребимо шёл от Лизки Жирёхи. Встретил преданный взгляд жены и отвёл бесцветные глаза в сторону.

Прислуга растопила самовар. Потом притащила в столовую на блюде различные заедки и постряпушки. Верзилу Коляна Кирякова