Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

и просветлел взглядом. Ел, чавкая, как говорится, в две руки и в два рта, пока не нашарил пустое дно. Отряхнув сальные руки, сыто икнул, растянулся во всю длину на суконном шабуре возчика, сонно бормотнул:

– Покемарю до Берёзовки, – и густо захрапел.

В Берёзовке Колян Киряков сразу направил кобылу к одноэтажному каменному дому с аляпистой дощатой вывеской «Патюков и сын. Бакалея «Райские радости». Сухоруков, пыхтя и отдуваясь, взобрался на высокое крыльцо лавки. Вошёл в бакалею и еле протиснулся в проход меж сваленными у стен мешками, коробками, бочками и бочонками, кипами мануфактуры. Из боковой двери перегородки навстречу Артемию, шаркая подошвами прочных кожаных чарков[345], вышел дородный Бенедикт Патюков.

– Почтенный Артемий Захарович, вот неожиданность-то! Что изволите купить?

– Бенедикт Яковлевич, я к вам по другой надобности… Разговор этот не для посторонних ушей.

Лавочник озабоченно пригладил жирными пальцами раздвоенные от пробора к вискам жидкие волосёнки, согласно кивнул стриженной в «скобку» головой и повёл рукой в сторону боковой двери:

– Пожалте-с-с в контору.

За перегородкой находился «кабинет» хозяина «Райских радостей». В центре, раскорячившись, стоял большой письменный стол с конторкой. В стороне, на маленьком столике, пыхтел огромный медный самовар. Над ним, на гвозде, висела связка маковых бубликов. В углу, под киотом с тремя тёмными старинными образами, горела неугасимая лампада. Икона Святого Иоанна Сочавского помогала лавочнику в торговле, а образ Божьей Матери «Непроходимая дверь» сурово бдил, чтобы лихие воры не залезли в лавку. Святые Киприан и Устина неколебимо стояли на защите усердного богомольца Бенедикта Патюкова от чёрной порчи волхидок и колдовских козней недоброжелателей. Как говорится, открестился от всех бед сразу.

Сухоруков вкратце рассказал лавочнику о бунте на заводе и попросил лошадь до Минусинска. Бенедикт, слушая гостя, лихорадочно барабанил пальцами по конторке. Сальные щёки торгаша тряслись, как плохо застывший студень. Зубы дробно лязгали:

– Я-я ка-к-к в в-вод-ду гл-лядел! Ху-т-ь гов-в-вори Ваське, что копейка рупь берёжет, ху-уть не-ет. Всё бестолочи не вп-п-рок, всё, как об стенку го-о-рох. Вот и достукался, вер-р-топрах, язви тя в душу!

Он обеспокоенно забегал по конторке, возбуждённо размахивая руками:

– К-к-конечно, конечно, мил сударь, вам надо б-б-быстрей к городничему ехать и искать управы на сму-у-тьянов! А то, не дай боже, и сюда варначьё наг-г-грянет. – Он оборотился к киоту и мелко-мелко закрестился: – Спаси и сохрани, Пречистая Божья Матерь.

Потом Бенедикт выбежал в лавку и громко повелел приказчику собрать провиант путнику в дорогу. Скосил глаза в сторону распахнутой конторской двери и подмигнул смекалистому приказчику. Беззвучно ткнул коротким пальцем в сторону бочек с копчёной рыбой, лежалой колбасой. Качнул прилизанной головой на развешанные связки зачерствевших бубликов.

Вышел на крыльцо и приказал Коляну Кирякову взять из конюшни быстроногого чалого жеребца и наскоро запрячь возок. Киряков замялся, заотказывался: «Итак без роздыха от прежней дороги…» Но торгаш недовольно свёл косматые брови к переносице:

– А как иначе-то? Отрабатывай, Колян, мою щедрость. Даром и сапоги не даются, и чирей на заду не садится.

Громко пообещав лавочнику, что по возвращении без проволочек займётся его заказом и в благодарность за содействие выдаст по списку товара сверх нормы, Сухоруков тихо добавил, что непременно укажет в отчёте и о щедрой помощи Патюкова-старшего во исполнение государственной безопасности.

За что лабазник сочно, троекратно облобызал управленца и, вытирая скупую слезу, горько посетовал: «Эх, не тот хозяин достался тебе, Артемий Захарыч. Ох не тот!» И грозно рявкнул возчику:

– Гони во всю прыть. Дело важное, государственное.

Ещё долго и пристально Патюков-старший смотрел вслед снежной кутерьме, взвинченной быстрыми санями. Всё пожимал плечами и удивлялся, как это управляющий заводом один, без подмоги, без караула решился добраться до Минусинска, чтобы пойти против бунтарей-каторжан, против крестного хода жалобщиков, против, не дай бог, таёжных лихих людей и диких голодных зверей. Против всех.

Воистину перезревший «гнойник» тому причиной…

Глава седьмая

Крестный ход

Как только робкое утро над Малой Ирбой высветлило узкую полоску неба, первым к конторе пришёл вислобровый старовер-омыванец Лазарь Горностаев. Заветное прошение он спрятал в кожаный мешочек, железным кольцом прицепил к гайтану и повесил на шею. В руки взял массивный шестиконечный медный крест с изображением Голгофского распятия. И стал молча молиться, страшась одного, – чтоб не отступился рудничный народец, не раздумал, не заспал желание постоять за себя.

Открыв глаза, увидел Якова Шилова, который шёл в окружении человек десяти, прижимая к груди две иконы старинного письма. Надеялся, что хоть самому отказали в походе, но отказаться от помощи икон старовер Лазарь Горностаев никак не сможет. Яков, притоптывая от холода, встал рядом с ним на крыльце, ожидая новых ходоков, чтобы выбрать, кому передать свои святыни. Одну из них – Богородицу Семистрельную, заступницу простого труженика, решился доверить просветлённо трезвому штейгеру Сашке Кузнецову. Другую – образ великомученика Георгия Победоносца – вручил пожилому рабочему Семёну Горбатому, с неизменной холщовой сумкой на боку. Его окружали кáтали, мужики надёжные, жилистые, костистые, выносливые, но грыжеватые от того, что изо дня в день тягали тридцатипудовые чугунные «козы»[346] с рудой, поднимая их вверх по сходням на высокий колошник доменной печи. Им Яков доверял всяко. Перекрестил иконы, поцеловал, прочёл молитву и трепетно вложил в руки выбранных.

Немного погодя подтянулись кряжистые пудловщики. На их напряжённо-бледных лицах, с розовыми пятнами от ожогов, светились воспалённые от огня глаза, а из пересохших ртов вырывалось взволнованно-хриплое дыхание. С ними прителепали приземистые садчики, осипшие от матюгов и затяжной «Дубинушки», без которой не могли загружать тяжёлым металлическим ломом ненасытную огненную пасть плавильной печи. А когда набежали увёртливые кантовщики, тугоухие от канонады холодной воды, попадавшей на раскалённые полосы металла, а следом явились чугунщики, формовщики, смазчики и ломовщики из прокатного цеха, – площадь перед конторой зашевелилась большой муравьиной кучей, загудела довольным пчелиным ульем, задышала чистым морозным паром.

Лазарь одобрительно качнул седоватой головой. С великим удовлетворением, с ответственным смирением обвёл ходоков пристальным взглядом: «Все обряжены хуть и худо, но обиходно. У всех за спинами мешки-заплечники с «подорожниками»[347]. В глазах – вера в исход». Он огладил суховатой ладонью окладистую бороду:

– Ну, детушки, с богом! Свят утрешний уповод[348]. Все важные дела деются до обеда. В путь, родимые!

Старообрядец вперил фанатично горящий взгляд в притихший народ, торжественно воздел над головой шестиконечный крест. Тусклая медь блеснула в лучах прохладного солнца. Сойдя с крыльца, он возглавил шествие и гордо повёл смиренную толпу мимо Екатерининской церкви, не останавливаясь и не прерывая песнопения. Но кто-то из провожавших, видимо, церковный