Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Он с нарастающим раздражением спросил подпрыгивающего на месте приказчика:

– Так с чего народ освирепел?

Пашка остановился, с притворным недоумением пожал плечами, скосил глаза в сторону:

– Ума не приложу, Артемий Захарыч. Батожьём били как обычно, умеренно, небесчеловечно.

Продолжать Пашка не смог. Услышав гул, крики с улицы, он приоткрыл дверь и тут же в испуге захлопнул, заметался по конторе:

– Рвань Господня! Бабы пошли вразнос!

Ещё там, на острожном дворе у помоста, среди рудоразборщиц Пашка заметил свою бывшую – Аграфёну Шапошникову. Уже тогда на её бледном лице блуждала смутная, опасная улыбка. И вот теперь она неистовой фурией неслась к конторе впереди всех недовольных баб. Стремительный шаг голенастых ног рвал вихрящийся подол тёмной юбки. За ним другие подолы сердито вздымали по пути и крушили в грязь снежное крошево ложной зимней сказки.

Сухоруков вздохнул, поняв, что надо срочно спасать свою жизнь и пришла пора раскрыть секрет подземелья…

– Не егози без толку. Дверь скорей закрючь, – приказал он Жибинину, а сам распахнул дверцы шкафа и начал снимать с нижних полок папки с документами на письменный стол. Приказчик в изумлении вытаращил глаза: «Очумел, что ли, управляющий? Щас бабьё убивать зачнёт, а он с гумагами возится».

Меж тем Сухоруков освободил три нижние полки и отодвинул часть задней стенки в сторону. Взору перепуганного приказчика открылся неширокий тёмный лаз в холодный погреб колодничьей избы.

А женщины с громкими криками уже ломились в запертую дверь.

– Ага! Ядрёна кочерыжка! Закрылися.

– Бабоньки, а я видела, как наш приказчик тоже сюда шмыгнул.

– Вишь ты… кровопивцы, законопа-атилися-я.

Одни бабёнки, что были пошире плечами, скверно ругаясь, бились в дверь заводской конторы. Другие, худосочные, устроили настоящий обстрел здания камнями, булыжниками, дровяными отходами – всё, что нашлось под ногами, шло в ход. Однако контора хоть и была осаждённой, но оставалась непокорённой крепостью.

Сухоруков понимал, что это ненадолго и нетерпеливо толкнул Пашку Жибинина к лазу:

– Чего расшеперился? Лезь давай. Да смотри лучше, там ступени очень скользкие… Сверзишься, возись потом с тобой.

Торопливо втискиваясь широким задом в отверстие, сам поспешно вставил нижние книжные полки обратно в пазы, быстро захлопнул за собой створки шкафа. Наскоро задвинул крышку схрона и свалился со скользкой лестницы в ледяной мрак погреба. Рухнул так, что вдавил худого Пашку Жибинина в глиняную слякоть, как в жидкий сургуч. Приказчик громко охнул, а начальник тут же зажал ему рот мясистой ладонью:

– Тс-с-с, заткнись, дурень, если жить хочешь.

Он тяжело поднялся на ноги и ощупью нашарил в углу отсыревшие от времени доски. Бесшумно сдвинул их в сторону и вновь подтолкнул ошалевшего приказчика к подлазу. Оба скорчились на сырых досках и затаились.

Тем временем бабы скопом навалились на дверь, и только на третий раз упрямый крюк выскочил из петли. Они застыли на пороге. Контора была пуста. Пахло канцелярским клеем, книжной пылью, сырой землёй, плесенью и мышами.

– Ой-ой-оченьки! Вымызнули, – всплеснула ладонями одна из поселенок.

– Это ж надо! Как скрозь землю провалились, нечистики, – озадаченно воскликнула пожилая рудоразборщица и помрачнела. – Вот и стребовали правды.

Прознав о случившемся, в кабинет натолкалось ещё больше народу. Все желали убедиться лично. Аграфёна, не веря своим глазам, задержалась взглядом на груде папок, лежавших на столе. Подняла одну из них, растерянно поднесла к потухшему лицу:

– Где-то здесь есть конторска книга с долговыми росписями. Я-то не книгочея. Ни бэ, ни мэ, ни кукареку по написанному. Ишо в девчонках слёзно просила батю отправить меня вместе с братиками в церковно-приходскую школу. Так он мне дорожку заказал: «Неча чесной девке среди чужих парнишек отираться. Оборони бог, продырявит кто. Моргай потом гляделками перед сватами. Сиди дома, дочерь. Игла да прялка – вот девья наука». Может, есть среди вас грамотейка?

Бабы, посмеявшись над воспоминанием, отрицательно замотали головами:

– И как мы тепереча найдём долговую?

– Дык вон кандальники все свои долги пожгли в костре, и вся недолга.

– А-а, – махнула рукой Аграфёна, – чем мы-то хуже? Тащи, бабоньки, все бумаги к печи.

И сама кинулась раздувать чуть тлеющие угли.

Работницы, войдя в раж, сожгли всё: долговые обязательства, техническую литературу, остатки заводской документации. В том числе и новую, заветную зелёную тетрадочку с личными должниками Сухорукова, которую тот восстановил совсем недавно. «Какая досада! – усмехнулась за начальника Аграфёна и клюкой разбила в печи последнюю горку сизого пепла. – Пепелище зла…»

Она прикрыла дверцу, поднялась, отвернув покрасневшее лицо от печки, пригладила разметавшиеся волосы, огляделась.

Косоротые зевы пустых ящиков письменного стола управляющего, вычищенные пристенные полки и распахнутые дверцы опустошённых книжных шкафов вопрошающе смотрели на неё: мол, а что дальше? Она и сама не знала, что дальше. Ещё раз обшарила взглядом помещение, но так и не обратила внимания на странные три пустые полки в канцелярском шкафу, где таился ответ…

Глава пятая

Жалобница

Странная передышка в противостоянии сил сыграла на руку всем. Караульная служба караулила сама себя в ловушке казармы и чинила свои внутренние разборки. Побег начальства ознаменовал временное безвластие, а значит, развязывал остальным руки – в прямом и переносном смысле. Потому, в первую очередь, Бекетов и Сиверцев сгоняли в кузню – снять двойные кандалы. А пока молотобоец делал свою работу, он ненароком поведал, что взбесившиеся бабы того и гляди разгромят контору. Мол, приглядеть надо. Кабы чего не вышло. Так что не успели «пасть оковы», а каторжане уже бежали во весь опор к конторе, прихватив по пути всех желающих поддержать бабий батальон поселенок-рудоразборщиц.

Мужики ввалились в кабинет и оторопели. Вот это бардак! Тяжёлое кедровое кресло управляющего было перевёрнуто и валялось в стороне. Зелёное сукно канцелярского стола изорвано в лоскуты. Слюдяное окно зияло солидной пробоиной, под которой громоздилась груда камней. Шкафы распахнуты, полки пусты. Пол возле печи усеян палёными бумагами и сизым пеплом.

Сиверцев присвистнул и громко расхохотался:

– Ни хренашеньки, бабоньки! Ну, вы здесь и намусорили. Ещё лет на десять каторги, пожалуй…

Пожилая работница зло огрызнулась:

– Уборку пришли учинить начальству, должок вернуть. А оно сбёгло. Мироеды клятые!

Но Бекетов резонно возразил:

– Это руки мироедовы, прислужники. А утроба гужбанит либо в Минусинске, либо в Казани.

– Надо самому царю-батюшке челобитную от нас отписать и точка! Уж он-то не даст в обиду, – подал голос оживший после несостоявшейся экзекуции Яков Шилов и присел на пол. Санька Пугачёв, морщась от боли, опустился рядом с ним. Отдирая присохшие к груди окровавленные лохмотья рубахи, пробормотал:

– Здря