Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

десяток гарнизонных солдат неровным строем прошёл на правый берег Ирбы в рудничный посёлок и без разбору выдёргивал из домов мужиков и баб, сгоняя в острожный двор – «для лицезрения экзекуции устрашения и назидания проштрафившихся рудничных работных».

Особое служебное рвение здесь проявлял прибывший в начале сентября на замену увечному Андрею Гущину лейтенант-артиллерист Лев Африканович Дураков, бывший помощник командира Минусинской инвалидной команды. Широкомордый молодчик с лихо закрученными усами поначалу даже понравился Сухорукову. Новый начальник караульной службы сразу принялся рьяно укреплять воинскую дисциплину гарнизонного состава крепости. Посыпались дисциплинарные взыскания, зубодробительные внушения нерадивым солдатам. На какое-то время прекратилось скрытое пьянство среди конвоиров, охранников, надзирателей. Но служебная рутина очень быстро начала заедать ретивого поборника устава гарнизонной и караульной службы. Вскоре Артемий начал примечать, что от самого радетеля уставного режима припахивает сивушной вонью местного самогона. Постепенно всё вернулось на круги своя: солдаты полупьяны, служба идёт, порядок на руднике держится на гнилых нитках. И съёжился грозный Лев в глазах управляющего до размеров обычного дворового пса.

И вдруг такая оказия – вернуть репутацию рьяного службиста. Вот и старался Африканыч, суетился, покрикивал, командовал и тряс кулаком, собирая толпу на острожном дворе. Затем оцепил народец шеренгой из своих солдат, проверил готовность на помосте и вытянулся во фрунт, завидев, как из конторы не спеша потянулось начальство. Впереди, заложив руки за спину, грузно вышагивал управляющий заводом. Следом, утиным ходом, тянулось горное начальство: инженер Эрдман, инспектор, кассир, маркшейдеры. Позади всех с подобострастной важностью трусил приказчик Пашка Жибинин.

Толпа глухо заволновалась.

Сухоруков начальственно насупился и сунул Эрдману приказ заводчика о телесном наказании «штрафников»:

– Огласи, Олег Дмитрич.

Горный инженер, волнуясь, развернул документ и срывающимся фальцетом начал читать свежее распоряжение Патюкова:

– С сего дня все рабочие за недоработку, произошедшую по злостной лености, в назидание другим нерадивцам, еженедельно будут подвергаться полицейскому штрафованию… телесному наказанию…

«О как! – обрадовался Пашка Жибинин и потёр ладони. – Всем будет знатная выпорка!»

Рудничный народец, не будь дурён, тоже вник в суть предписания. Сообразил, что лупцовка будет за малейшую провинку, уже не только по злобе или наитию заводского начальства, а по разнарядке, согласно учреждённой заводчиком регламентации.

Гулкий ропот прокатился по толпе.

– Ах ты, мать твою, перемать! Захарыч, это ж что ж получается? Платы, значится, нет, как нет, а сечь будете исправно? – выкрикнул пожилой рабочий с холщовой сумкой на боку.

– У их правды, как у змеи ног, не найдёшь, – глухо ухнул в пониклые усы стриженный в кружало тощий мужичонка в чуньках на босу ногу.

– Кто там ещё забузил? Первыми на штрафованье желаете? – внушительно пригрозил крикунам Артемий Сухоруков, дождался тишины и кивнул приказчику: – Чти, кто там по списку? Яков Шилов, поди…

Пашка вытащил из кармана портков бумагу, карандаш и решил: «Успеется… Шилова с колодничьей пока притащат…» Пробежался шустрыми глазёнками по списку, пошарил взглядом по затаившей дыхание толпе и, разом просветлев, поставил жирный крестик напротив первого кандидата на телесное «внушение»:

– За прогульные два дни штрафуется… – Он сделал минутную паузу, наслаждаясь напряжённым ожиданием рабочих, остановился на лице со знакомой ухмылкой и торжествующе выкрикнул: – Ссыльнопоселенец Александр Пугачёв.

И мысленно добавил: «Щас поплачешь кровавыми слезьми за мои пожитки».

Двое солдат незамедлительно втащили на помост брыкливого отступника-семинариста. Быстрого смирения от того и не ждали.

Сухоруков заволновался, достал из сюртучного кармана несвежий носовой платок. Промокнул вспотевшую, несмотря на морозец, шею и обтёр мясистый загривок. Сердито махнул рукой:

– Продолжайте тут без меня…

И подался в тёплую тишину заводской конторы.

Инженер Эрдман, понимая, что слова управляющего предназначались ему, с отвращением взглянул на палача, солдата-добровольца, поморщился и, тоже махнув узкой ладошкой, брезгливо отвернулся от помоста. Остальные специалисты просто потупились. Никто не хотел брать на себя роль распорядителя экзекуции.

Тогда Жибинин, втайне ликуя, что настал его час, незамедлительно выступил вперёд и дал отмашку служивым. Те содрали с Санькиных плеч тулупчик, рубаху, повалили на лавку, спустили портки. Один из солдат связал верёвкой руки штрафнику, другой уселся на ноги. Взвилась в воздух звонкая розга, и на спине вероотступника, на его гладких ягодицах, вспучились свежие багровые рубцы. Пугачёв сначала только ляскал зубами, но когда брызнула кровь из иссечённой раны, не вытерпел, заорал дурниной. Но «процедуру внушения» выдержал до конца. Когда его развязали, он случайно столкнулся с насмешливым взглядом приказчика и догадался: «Ты, опарыш душной, под порку подвёл. Ты, чёрт рогатый…»

– Ну как, святотатец, весело было? Ничего не отбили случаем? – издевался Пашка Жибинин, пока «штрафник», морщась, натягивал на зад свои лохмотья. – Проверь, чё ли, как мудя-то?

Это он зря так пошутил. Надо было знать охальника и повесу Пугачёва, который на полном серьёзе, с минутной готовностью, ответил:

– Чичас пош-шупаю, – и впрямь запустил руку между ног. Пожал плечами и задорно оскалился: – Мудя, как мудя. Пядь да вершок и ёщё три пальца поперёк, и ещё малость есть, где вороне присесть. Ничо, от меня не убудет. А вот ты, вельзевул смердячий, ещё облобызаешь язвы чресл моих и с переду, и с заду.

Наклонился, повернулся голым задом к приказчику и под одобрительный гогот толпы похлопал ладонью по иссечённой ягодице.

Пашка Жибинин с досады плюнул:

– Тудыт твою растуды! Ничто тебя, шкодника, не берёт.

Драный, но не сломленный, церковный отступник нетвёрдым, но победным шагом спустился со ступенек помоста.

Взбешённый приказчик, боясь, что устрашающая экзекуция может превратиться в балаган, ткнулся сначала в список, потом в толпу и зацепил взглядом смешливое, в крупных коричневых пежинах, лицо худощавой бабёнки с грудным ребёнком на руках. Узнал: «Ага, вот ты и попалась, оборвиха! Как это я тебя из виду-то выпустил? Ничо-о! Щас аукнется тебе пограбленная мука из моего амбарушка». И быстро накарябал в списке знакомую фамилию. Ткнул пальцем проворным служивым в сторону ничего не подозревавшей работницы. Один из солдат с готовностью подскочил к опешившей бабёнке, начал толкать её к ступеням, вырывая из рук истошно вопящего младенца. Та отчаянно сопротивлялась. Солдат озлился и пригрозил:

– Добром поднимайся, баба. Моё дело подневольное. Отдай дитё кому-нибудь и ступай. Не доводи до греха! Не то так шваркну выбл… об угол, тока брызг полетит.

– Бяда-а! – разом ахнули другие бабы и обратили крики к приказчику. Но Пашку Жибинина вопли не трогали. Он упрямо тряхнул рыжеволосой башкой. Делать нечего. «Штрафница» передала грудничка в руки соседки и нехотя поднялась на помост. Исподлобья уставилась на ухмыляющегося приказчика, грубо выпалила:

– Чё лыбишься, как параша? Кажи гумагу, в чём моя провинка?

Жибинин сунул затёртую бумажонку под нос неграмотной бабёнке:

– Вот, читай! За невыработку уроков