Сказания о руде ирбинской - Надежда Афанасьевна Кравченко

Но тут же вперил хмурый взгляд в приказчика и с издёвкой рыкнул:

– А было бы ещё лучше, кабы не твоя пис… не твой список прогульщиков. Хозяин-то прямо озверел.

И обыденно буркнул под нос:

– Пошли уже дале разгребать наши Авгиевы конюшни.

Жибинин, конечно, по дремучести своей не понял, кто такой Авгий и причём здесь конюшни, но угодливо засеменил за начальником в кабинет.

Сухоруков без особого настроения вернулся к столу, запил недовольство ещё одним стаканом воды. Затем пошарил тусклым взглядом по списку и неохотно ткнул шершавым пальцем в первую попавшуюся фамилию:

– Живо! Гони ко мне сукина сына, контрактника Шилова. Разберёмся с ним. А далее посмотрим.

Тем временем Яков Шилов, осунувшийся, с запавшими глазами, лежал, вытянувшись на большой лавке в казённой избёнке, покорно сложив на груди руки поверх длинной волокошной[327] рубахи. Пальцы ладоней, широких, расплюснутых, как полотно лопаты, тёмных от въевшейся в трещины и мозоли грязи, сжимали тоненькую церковную свечечку. Он готовился смиренно и покорно отдать богу душу. Тихо выла над ним поседевшая от горя Ульяна. Ведь только ещё вчера Яков, как всегда, занимался своей работой. Возил неубранные с лета и ушедшие под первый снег стожки с обложной земли[328] Ирбинской дачи. Когда он очередной раз, с напругой, поднял на вилах толстый пласт «полины», в его животе вдруг что-то ёкнуло и оборвалось. Яков обмяк, выронил вилы. Быстро слабея, едва уцепился за высокие стойки, хлопнул коня по крупу: «Ну, выручай, Бурка». И уже беспамятно завалился в телегу. Мерин всхрапнул и привычной дорогой затрусил к заводской конюшне. Конюх Максим Кушнытьев, тот, что чудом спасся в схватке со свирепой медведицей, первым встретил болезного, перевалил его в свою телегу и повёз в заводской госпиталь. Хмельной Зиновий Ноздря долго и основательно мял живот стонущему пациенту. Потом озадаченно скрутил «козью ножку», выдохнул клубы махорочного дыма в вопрошающее лицо конюха и внушительно изрёк:

– Грызь лопнула. Врачьба тут бессильна. Неча без толку в госпитале место занимать. Тащи домой, пущай готовят домовину.

Вот и лежал Яков со свечкой в руках, ждал своего часа. Стукнула входная дверь, загремели кованые каблуки сапог, и в избу с важным видом вошёл – нет, не ангел, а самый, что ни на есть демон – приказчик Пашка Жибинин. Остановился над задремавшим Яковом, ткнул его кулаком в живот. Шилов болезненно ойкнул и открыл воспалённые глаза. Приказчик скривился, пренебрежительно цыркнул плевком в пол:

– Как жисть, задохля?

Яков усмехнулся запекшимися губами:

– Дык кончается. Кряхтя жил, покуль мышь головы не отъела. Жил, жил, да все жилы и порвал.

– Вишь, нашёл причину валяться. Айда в контору, управляющий зовёт.

– Оспо-о-оди! Дайте хуть напоследок чуток отдохнуть. Чай, воскресный день…

– Вот и воскресай давай на дело. Отдохнешь, когда сдохнешь.

– Где ему идти-то? Вишь, надорвался мужик, чуть жив, – вступилась за мужа Ульяна.

– Чуть жив, чуть жив, а всё ж не помер. Рано тебе в рай, – отрезал приказчик. – А будешь бзыкать, дерёвня битая, всю ребятню твою в штольню загоню и под землёй заживо сгною. Живой ногой собирайся, покуда я на улке курю.

И вышел, громко хлопнув дверью.

Яков с трудом заворочался:

– Хошь не хошь, а идти надо. Мать, подавай одёжку да обувку.

Ульяна запричитала, помогая мужу. Яков сам подвязался верёвочной опояской, слабо улыбнулся расстроенной жене:

– Бог воскресил Иисуса. Иисус воскресил Лазаря, а Пашка Жибинин воскресил меня. Хуть и зажит век, а со смертушкой ради детвы придётся повременить.

Покачнулся и пошёл по снежной дороге к острожным воротам вслед за Пашкой Жибининым, посланцем земного ада.

Сухоруков коротко и мрачно взглянул на вошедших. Юркий приказчик с готовностью прогнулся у конторского стола. А крестьянин с землисто-тёмным лицом, правой рукой слабо цепляясь за дверную скобу, боком привалился к дверному косяку. Но управляющий не обратил на это внимания, ибо сразу же сунул голову в деловые бумаги. Яков осторожно кашлянул, стащил с головы неказистый убор и, переминаясь, нерешительно переступил с одной ноги на другую.

Наконец, управляющий оторвался от документов, мазнул строгим взглядом по вошедшим:

– Почто, Яков Шилов, на работу не выходишь? Согласно контракту ты должен был ещё в прошлом годе накопать двести сорок пять пудов руды и накосить пятьдесят копён сена. А у тебя и половина выработки ещё не исполнена. Об чём только думал?

– Филонил… – встрял Жибинин, – по посёлку бездельно шлындал, начальство ругмя ругал, а меня и пововсе грозился пристрелить, как бешеную собаку.

– Обидливый поклёп, – возмутился мужик. – Я всё лето робил безвыходно на покосе.

– А кто, как не ты, севодня лежебочничал? Я пришёл, а он, лежень, притворяется хворым, – возмутился приказчик.

– И сколь ты намерен так филонить? – сдвинул брови управляющий.

– Занедужил я, восподин хороший, килу надорвал. Уж помирать собрался…

– Молчать! – Сухоруков долбанул кулаком по зелёному сукну. – Сегодня же выходи на работу!

– Сегоды не будень, а воскресенье, – продолжал упорствовать Шилов. – А ежели законить закон, то в оном сказано не поступать в таковую работу в выходной и в праздничные дни.

– А-а-а! Ты ещё с начальством осмеливаешься зубатиться? – заорал Пашка Жибинин. – Ну, коли ты по-человечески не догоняешь, придётся объяснить по-конски[329].

И не успел Сухоруков сообразить, как злобный приказчик сгрёб немощного за грудки, подтащил к столу и врезал со всей силы.

Кровь брызнула из разбитого носа приписного крестьянина. Несколько тёмных капель окропили форменный сюртук управляющего. Сухоруков сморщился и кончиком ногтя попытался снять тёмные брызги, но только ещё хуже размазал бурые сгустки на серой ткани. Заметив на угрюмом лице начальника скрытую гадливость, Пашка подобострастно пролепетал:

– Не извольте-с беспокоиться, ваш благородь-с-с-с, щас-с-с я с нахалюгой на улке по-нашенски разберусь. Щас я ево живенько вразумлю.

Он вцепился ослушнику в волосы и, пиная на ходу, поволок на крыльцо. Вошедший в раж приказчик не хотел замечать, что в это время от доменного двора шла праздная, по случаю наступления «гульной недели»[330], заводская молодёжь, радуя солнечный, слегка морозный, воскресный денёк своим безудержным весельем. Бывший семинарист, знаменитый на весь посёлок охальник Санька Пугачёв, не пропускавший ни одной гулянки, бойко наяривал на балалайке и горланил похабные частушки:

Тын, тын, Мартын

Мудя повесил на тын.

Девки думали малина,

Оторвали половину.

Девки кокетливо взвизгивали и громко хохотали. Из весёлой оравы выскочил конюх Максим Кушнытьев, бойко отбарабанил ладонями по груди и голенищам сапог, прошёлся в присядке, заблажил растяжно:

Эх-х! Из Рассеюшки приехал

Представительный купец…

Тут Яков собрался с силами, отпихнул от себя приказчика и отчаянно закричал:

– Робя, робя, сюда-а! Убивают!

Резко оборвалось